132
Шрифт:
Дочь Алексея Дмитриевича заметила меня одновременно с радостным Машиным воплем «тёть Вика-а-а!», и в её глазах вспыхнула такая искренняя первобытная ненависть, что я вздрогнула и остановилась, поражённая силой этого чувства.
Если бы можно было убить взглядом — я была бы уже мертва.
Но даже мёртвая, я бы не сдалась. Не сейчас.
— Простите, Леся, — пробормотала я, опустив глаза — и заметила, что Маша, недовольно пыхтя, пытается забрать свою руку у матери, но Леся не собиралась её пускать. — Я уйду, как
— Ма-ам, ма-ам, ма-ам! — канючила Маша, и мне было её безмерно жаль — Леся явно делала ей больно. Гораздо больнее, чем мне.
— Ах ты су-у-у… — протянула она свистящим шёпотом и втянула носом воздух, пытаясь не выругаться при дочери. — Пошла прочь! Андрей тебя разве не предупреждал, чтобы ты не совалась к нам?
— Я уйду, как только вы скажете, как здоровье Алексея Дмитриевича, — повторила я спокойно. Вновь посмотрела на Машу — девочка начала плакать, и моё сердце не выдержало: — Да отпустите вы дочь, ей же больно…
— Не смей! — рявкнула Леся, начиная трястись. Сжала в кулак свободную руку и двинулась на меня, таща хныкающую Машу за собой. — Из-за тебя всё! Ненавижу, как же я тебя ненавижу! — орала она, потрясая кулаком в воздухе.
И вдруг, вздохнув, крикнула то, из-за чего я покачнулась, едва устояв на ногах:
— Отец умер сегодня ночью!!!
В глазах потемнело.
Сердце застыло, будто пронзённое острым кинжалом, а кровь в жилах превратилась в лёд.
Боже… лучше бы умерла я…
Кажется, я всё-таки начала падать, схватившись ладонью за горло, и изо всех сил желая, чтобы это было просто жестокой шуткой. Всего лишь шуткой над женщиной, которую очень хотелось убить хотя бы словами…
С оглушительным грохотом, явно впечатавшись в стену, рядом распахнулась какая-то дверь. Я не видела, какая — зажмурившись, я медленно оседала на асфальт.
— Леся! — прогремел вдруг голос моего учителя, непривычно грозный, почти злой, и я тут же распахнула глаза, чувствуя, как сердце в груди заходится в радостном стуке. — Я ведь просил тебя!
— Папа! — закричала Леся панически. — Тебе нельзя… Зачем ты…
— Да потому что знал, что ты глупостей понаделаешь!
Меня поймали почти у самой земли крепкие и тёплые руки, а затем я сквозь слёзы, застилавшие глаза, увидела перед собой полное беспокойства лицо Алексея Дмитриевича.
— Живой… — всхлипнула я и, завыв, словно бездомная собака, разревелась, уткнувшись лицом в его грудь. Даже не обращала внимания, что на нём, кроме футболки и штанов, ничего нет.
— Лесь, ты что, сказала Вике, что я умер? — негромко, но очень возмущённо спросил Алексей Дмитриевич, помогая мне подняться на ноги. Но несмотря на то, что я с каждой прошедшей секундой чувствовала себя всё лучше и лучше, я тем не менее продолжала цепляться за него обеими руками, вжимаясь мокрым лицом в его футболку.
— Папа…
— Ладно, всё
Я думала, Леся будет возражать, но она всё-таки промолчала, а через мгновение я услышала, как она начала успокаивать дочь.??????????????????????????
41
Когда мы вошли в лифт, меня начало трясти. Я дрожала, будто у меня была лихорадка, обнимая Алексея Дмитриевича так, словно хотела задушить, и беспрерывно шептала:
— Живой, живой, живой… Боже, живой…
— Испугалась, — сказал он со вздохом, поглаживая меня по спине. — Ледяная вся. Я тоже дурак, надо было вместе с Лесей сразу пойти. А я дома остался. Подошёл к окну, чтобы посмотреть на Машу, когда она из подъезда выйдет, и увидел тебя на лавочке. Спешил как мог, но Леся всё равно успела… Не обижайся на неё.
— Мне не на что обижаться, — пробормотала я, всхлипнув. — После всего, что я сделала…
Меня затрясло сильнее, слёзы брызнули из глаз, и Алексей Дмитриевич обнял меня крепче, растирая тёплыми руками и приговаривая, будто я по-прежнему была маленькой Викой:
— Ну перестань плакать, пожалуйста. Ничего не случилось. Я живой, вчера ещё выписали, таблеток только надавали с собой, так что теперь я на колёсах, можно сказать. Не плачь, Вика…
Я бы и рада послушаться — но увы, у моего организма были другие планы. И я продолжала всхлипывать и когда мы вышли из лифта, и пока Алексей Дмитриевич, с трудом расцепив мои руки, которыми я обхватывала его с момента, как он поймал меня на улице, снимал мою верхнюю одежду. И когда усаживал на какой-то диван, я всё плакала и плакала, не в силах остановиться.
Остановил меня стакан, который Алексей Дмитриевич сунул мне под нос. Точнее, не стакан, а напиток в нём.
— Нет-нет, — выпалила я, сведёнными пальцами отодвигая в сторону это пойло. — Не стану пить валерьянку… Знаете, сколько я её выпила в тот день, когда… — Горло словно металлическими щипцами сжало, но я должна была сказать. — … Когда мы с мамой ездили в полицию…
— Хорошо, — сказал Алексей Дмитриевич, поставив стакан на стол. А потом сел рядом со мной. — Расскажешь мне всё, что тогда случилось?
Я кивнула.
Не знаю, как так получилось. Я не спрашивала разрешения, Алексей Дмитриевич тоже ничего не говорил — но я потянулась к нему, словно травинка к солнцу, и вновь оказалась в кольце крепких рук.
На его груди — там, где недавно находилось моё лицо, — было мокрое пятно, и я прижалась щекой рядом с ним, решив, что постараюсь больше не плакать.
Огляделась.
Выяснилось, что мы находились на кухне. Сидели на угловом диване, и в большое окно, находившиеся почти за нашими спинами, заглядывало ласковое утреннее солнце, освещая комнату и прогоняя тени.