132

Шнайдер Анна

И я, вздохнув, начала говорить.

Говорила я гораздо дольше, чем в своём видео. Иногда почти захлёбываясь словами, торопясь выразить то, что столько лет отравляло мне жизнь, камнем давило на сердце, морозило душу.

Алексей Дмитриевич слушал. Иногда задавал тихие вопросы, порой проводил ладонью по моим волосам, утешая, если я вновь начинала трястись, и… сжимал мою руку.

Как в тот день, когда я плакала, сидя на мате в спортзале.

И когда я наконец замолчала и закрыла глаза, ощущая себя опустошённой, мне почудилось…

показалось, что ничего из того, что я сейчас рассказала, вовсе не случалось.

Что это был просто дурной сон.

Кошмар, которому не суждено сбыться.

А на самом деле я до сих пор одиннадцатилетняя Вика Сомова, у которой вся жизнь впереди, и которая никогда бы не стала предавать человека, ставшего для неё лучшим другом и самым замечательным учителем.

— Вик, — негромко сказал Алексей Дмитриевич, сжимая мою ладонь в своей руке, — ты меня не предавала. Ты была всего лишь маленькой девочкой, попавшей в ловушку чужих дурных фантазий. Но дело не столько в них, сколько в системе. Ей безразлично, кто действительно виноват, а кто нет, она просто радостно перемалывает всех, кому не повезло попасть в её жернова. Если бы система была иной, наша с тобой история кончилась бы совсем иначе.

— Я понимаю, — прошептала я, кивнув. — Но это не умаляет моей вины. Я могла бы признаться и раньше…

— Главное, что ты призналась.

И тут я наконец сообразила…

Приподнявшись и перестав практически лежать на груди Алексея Дмитриевича, я заглянула в его спокойные глаза и спросила:

— Вы ведь узнали меня. Сразу. Да?

— Разве я мог тебя не узнать, — улыбнулся он мне с теплом. — Ты всё такая же, какой была двадцать лет назад. С тем же взглядом загнанного в угол дикого зверька. Надеюсь, когда-нибудь ты от него избавишься.

Я всхлипнула, вновь чувствуя слёзы в глазах, и Алексей Дмитриевич поспешил сказать:

— Не плачь, умоляю! У меня футболка только высохла!

Я засмеялась, изо всех сил пытаясь сдержать предательскую влагу, но одна слезинка всё-таки скользнула по щеке. Я быстро стёрла её свободной ладонью и, посмотрев своему учителю прямо в глаза, сказала то, что давно хотела сказать:

— Простите меня, пожалуйста.

А он ответил то, что давно хотел ответить, но не мог — потому что я всё не приходила…

— Я давно простил тебя, Вика.

42

Мы разговаривали ещё долго. Алексей Дмитриевич, узнав, что я не ела больше суток, заставил меня выпить чаю и съесть немного печенья. Хотел сделать нормальный завтрак, но мне было неловко его напрягать, особенно учитывая его недавнюю выписку из больницы, и я пообещала, что обязательно позавтракаю чуть позже.

Невозможно объяснить, какое невероятное облегчение я испытывала в это утро. Думаю, даже спустя много лет я не смогу рассказать, что по-настоящему для меня значил этот разговор с Алексеем Дмитриевичем. Сколько всего он мне дал, и сколько

всего забрал.

До него я будто бы и не жила вовсе. А теперь… собиралась жить дальше. И бороться — за всё. И за Влада, и за собственную беременность, которая теперь обязательно случится — в этом я больше не сомневалась.

— Алексей Дмитриевич, — сказала я перед уходом, надевая пальто. Забрала из рук своего учителя берет, надела и продолжила: — Нина сказала, что вы — крёстный её близнецов…

— Да, всё верно, — он кивнул. — Славные у неё мальчишки.

— Да… Я просто хотела спросить… Если я всё-таки когда-нибудь рожу, можете тоже…

— Ты непременно родишь, — перебил он меня с уверенностью человека, который желает близким людям лишь счастья. — Вот увидишь. И конечно, я буду рад, если ты выберешь меня крёстным отцом для своего ребёнка.

Я, вспыхнув от счастья, приложила ладонь к груди и призналась:

— Правда, я не верю в Бога…

— Ничего страшного, — ответил Алексей Дмитриевич, легко улыбнувшись. — Главное — что Он верит в тебя.??????????????????????????

43

В церкви пахло свечами.

Здесь было тепло и спокойно, и я долго стояла у иконы Богородицы, глядя в её полные молчаливого понимания глаза, и тоже молчала, чувствуя, как наполняюсь чем-то, похожим на благость.

Мне наконец не было холодно.

Да, я всё-таки пришла сюда — возвращаясь от Алексея Дмитриевича, увидела церковь и поняла: хочу.

Я должна была поставить свечку за здравие человека, который спас меня… второй раз в жизни спас, простив мне то, что, казалось бы, простить невозможно.

Правильно сказала та слепая женщина, с которой начался путь моего искупления… Мне нужно было в церковь. Но тогда я была не готова, слишком тяжёлый груз носила с собой, он не давал мне сюда зайти.

Но теперь груза не было, и мне захотелось поделиться с Богом своей радостью. Пусть я не верю в Него, да… Или верю? Неважно.

Алексей Дмитриевич правильно сказал: главное, что Он верит в меня.??????????????????????????

44

Подходя к дому, я села на лавочку возле подъезда и включила телефон. Проигнорировав сотни сообщений и звонков от мамы, я поискала взглядом единственный интересующий меня контакт… и нашла.

— Вика! — воскликнул Влад с таким вселенским облегчением, будто я вернулась с того света. — Господи, наконец-то! Я вчера чуть не свихнулся, когда увидел… Ты, конечно, правильно поступила, и я тобой горжусь, но как ты по улице теперь ходить собираешься?

— Справлюсь. Лучше скажи… Когда ты вернёшься? Или ты не хочешь возвращаться?

— Хочу, — ответил Влад, мгновение помолчав. — Очень. Но я думал, это ты… не захочешь…

— А я думала, что ты. Видишь, мы квиты. Возвращайся, пожалуйста. Я соскучилась. Что будешь на ужин?