20 лет
Шрифт:
Домой мы возвращались на автобусе. Запустив Бусинку домой, я сразу сходила в магазин, купила кошачий горшок, туалетный наполнитель, рыбные консервы, сухой кошачий корм, жидкий, молоко, паштет. Себе взяла заварной суп, хлеб. Вернувшись, застала нового друга спящим, свернутым в клубок на подоконнике. Будить не стала. Какое-то время постояла рядом, потом разобрала продукты, поставила кипятиться чайник. Лето не было похоже на лето. Несмотря на двадцатиградусную температуру и солнце за окном, мне было холодно. Холодно так, что хотелось закутаться в одеяла, залезть под горячую воду, включить обогреватель. Хотелось, чтоб стало жарко, морально жарко. Чтоб сказать обстоятельствам: "Стоп, хватит. Мне нужен воздух, нужна передышка". Наверное, именно после встречи с Бусинкой я стала
Теперь когда я встречала на улице бродячих кошек или собак, сердце кровоточило. Я смотрела в эти обречённые, запуганные мордочки, понимая, что практически каждая из них обречена на голодную, холодную смерть. Люди проходят мимо, все куда-то спешат. Постоянно спешат. А они сидят возле подвалов, возле мусорок, ждут. Чего? Опасности. Опасности или же чуда, выраженного в том, что кто-то остановится, кто-то покормит, приголубит. Осознание этого было настолько болезненным, словно в какой-то миг с меня сняли оболочку, без которой любое касание сопровождалось грубым ударом. Я сдержала данное обещание. Отныне не могла пройти мимо этих уличных, никому ненужных бродяжек. Каждый раз выходя из дома, брала с собой или сухой корм, или отваренные макароны в пластиковом контейнере, или пожаренные яйца с сосисками. На сколько могла себе позволить, стала подкармливать дворовых кошек возле своего дома, возле соседнего или если просто встречала где-нибудь на остановке или возле входа в магазин.
Рассказываю это не в качестве хвальбы или чувства превосходства из рода: "Посмотрите, какая я хорошая, добрая и заботливая", я делала это потому, что не могла не делать. Прорвало клапан, который выпустил наружу то, чего раньше не было видно. Нередко жители дворов жаловались, бросали нападки, связанные с тем, что якобы от этих подвальных кошек вонизм стоит в подъездах, что нечего устраивать возле домов кормёжки, что не кормить, а травить их всех надо, так как те "разводят заразу всякую". На том этапе я убедилась, насколько люди озлоблены.
Постепенно подвальные кошки стали привыкать ко мне. Уже не шугались, не прятались, когда я приближалась. Напротив, ждали моего прихода, тёрлись о ноги, тыкались мордочками в ладони. Часто, когда я уходила, провожали до ближайшей улицы. Это было и трогательно, и радостно, и больно одновременно. Они ждали от меня настоящей помощи. И имея возможность, я б, разумеется, с радостью всех их приютила у себя, но возможности такой была лишена. Съёмное жильё не предусмотрено для кошек. Не хотелось сделать им ещё больнее, подарив дом, а после выбросив на улицу. Уж лучше не давать надежды совсем, чем давать ложную. Хотя...может, своим кормлением именно это я и делала? Не знаю.
С Бусинкой мы тоже поладили. На восстановление у неё ушло недели две. Всё это время она ела очень мало, больше пила воды, но когда я пыталась коснуться её, съеживалась, от ласки вздрагивала, голоса почти не подавала. Я боялась, что ощущение страха так и останется с ней, но уже вскоре она стала открываться. Как мало нужно для того, чтоб заслужить любовь слабого существа. Частенько Бусинка сама стала запрыгивать ко мне на колени, аппетит возвращался, причём, если она хотела есть, то давала это понять. Рядом с ней голос одиночества перестал звучать настолько отчётливо. Я была не одна. Я была нужна этому существу, оно нуждалось во мне, следовательно, в этом я вдруг и увидела смысл своей жизни.
В таком ключе и прошёл август. Снова пришёл сентябрь с холодными ночами, шарфами, запахом высыхающей листвы, моросящим дождём, спешащими школьниками в куртках, надетых поверх белых рубашек или тёплых вязаных свитеров. Для кого-то это время было началом новой жизни. Новых ожиданий, надежд. Учась в школе, я любила сентябрь. Любила готовиться к новому учебному году, любила опустевшие парки, горячий вечерний чай, любила наблюдать за дождём из окна своей комнаты за книгой или же делая записи в блокноте. Меня вдохновляло это время, навеивало поток мыслей, неописуемый трепет, мало с чем сравнимый. И несмотря
В один из таких дней я, как обычно, бегала с подносом, а ближе к двум часам, когда зал стал заполняться школьниками, остолбенела, увидев занявших стол у окна маму и Кирилла. Они без остановки улыбались, весело обсуждая что-то. На Кирюшке была новая зеленоватая куртка, школьные брюки, коричневые ботинки на шнуровке, на маме - малинового цвета пальто, старые, давно вышедшие из моды сапоги на каблуках с заострённым носом, джинсы. Не сразу сообразив, что делать, как себя вести, я растерялась и, заметив, как мама, взяв кошелёк, направилась к кассе, быстро прошла на кухню.
– Что случилось?
– бросила тёть Марина, заметив мою панику.
– Управляющий пришёл?
– Нет, не он.
– А кто тогда?
– Мама.
– И что?
– с недоумением отрезала она.
– Мама не знает, что ты тут работаешь?
– Да, но не это главное.
– А что главное?
Отвечать я не стала. Нужно было выйти поздороваться - это я понимала, но тут же всплывали вопросы: "А зачем? Кому это нужно? Маме?" Не думаю. Судя по виду, ей действительно это не было нужно. С моим уходом из её жизни исчезли и скандалы, и ругачки, и нервотрёпки. Нуждалась ли она в моём возвращении? Глупый вопрос. Я смотрела из кухни в зал, чувствуя, как дико дрожали колени. В нескольких метрах находились родные мне люди. Те, кого до ломки не хватало, те, воспоминания о ком причиняли невыносимую боль. И вот они тут - а я прячусь под воздействием слабости, трусости и то ли чувства вины, то ли обиды.
– Кир, чего не работаем?
– хихикнула тёть Ира, справляясь с колбасной нарезкой.
– Высматриваешь кого-то?
Собравшись с духом, я вышла. Прошла в тряске к освободившемуся после мальчишеской посиделки столику, не глядя по сторонам, собрала тарелки, стаканы, бокалы, кучу смятых просто так салфеток. Из колонок лился очередной попсовый хит, вокруг стоял гогот, гомон. От происходящего в висках стучало, уши заложило. Мама с двумя порциями пиццы вернулась к столу, оставила и тут же прошла к бару за апельсиновым соком и кофе. Она всегда брала к пицце апельсиновый сок Кириллу, себе кофе - хотя бы это осталось неизменным. Правда, в этом наборе не хватало третьего напитка, того, что она брала когда-то мне, но то уже было не важно. Я понимала, что прятаться на протяжении всего их обеда бессмысленно - всё равно или мама, или Кирилл заметят меня, и, наверно, подсознательно хотела этого. Хотела подойти к ним, броситься в объятия, признаться, как мне тяжело одной, как я хочу вернуть остатки семьи, как скучаю по разговорам с братом, по маминому голосу, но сдерживалась. Сдерживалась до последнего. Когда осознала, что это, может, последний шанс для примирения, что-то внутри дрогнуло. Я подошла. И за пустыми тарелками, и за разговором.
– О, Кира!
– воскликнул на эмоциях Кирилл.
– Ты что тут делаешь?!
– Привет, - улыбнулась я, потрепав его тёмные, коротко остриженные волосы.
Мама была в ступоре. Я видела её замешательство, растерянность. Видела, как дрогнули уголки губ, как онемел язык, возникло множество мысленных вопросов. Только она, в отличие от Кирилла, сразу поняла, что я делала в пиццерии.
– Здравствуй, - прошептала сдавленным голосом.
– Как вы?
– Неплохо, - продолжала мама.
– Зашли вот перекусить. Ты работаешь тут?