9 ноября
Шрифт:
Фэллон отмахивается от него.
– Оставьте себе.
Официант убирает со стола и, когда он уходит, нас уже ничего не держит. Неизбежное окончание обеда заставляет меня почувствовать легкую нерешительность, так как я не уверен, что сказать, чтобы задержать ее здесь. Девушка переезжает в Нью-Йорк и, скорее всего, я больше никогда ее не увижу. И я не знаю, почему эта мысль так меня тревожит.
– Итак, – начинает она. – Теперь мы должны «расстаться»?
Я смеюсь, несмотря на то, что все еще пытаюсь понять, то ли ей присуще невероятно невозмутимое
– Мы даже не «повстречались» и одного часа, а ты уже хочешь меня «бросить»? Неужели я не очень хорош в роли парня?
Фэллон улыбается.
– Наоборот, слишком хорош. Если честно, мне даже от этого как-то не по себе. Разве это не тот момент, когда ты разрушаешь последнюю иллюзию наших «отношений» и признаешься что обрюхатил мою кузину, пока мы были в ссоре?
Я не могу удержаться и снова смеюсь. Определенно невозмутимое остроумие.
– Она залетела не от меня. Когда я с ней переспал, она была уже на 7 месяце беременности.
Мои уши заполняет заразительный смех, и я никогда не был более благодарен за свое не совсем приличное чувство юмора. Я не позволю этой девушке исчезнуть из моего поля зрения до тех пор, пока не услышу ее смеха, по крайней мере, еще три или четыре раза.
Ее смех постепенно исчезает, оставляя за собой улыбку на ее лице. Она смотрит в направлении двери.
– Тебя на самом деле зовут Бен? – Спрашивает она, и переводит взгляд обратно на меня.
Я киваю.
– О чем ты больше всего сожалеешь в жизни, Бен?
Странный вопрос, но я все же отвечу. Странность кажется абсолютно нормальной для этой девушкой, и не важен тот факт, что я никогда никому не скажу о своем самом большом сожалении.
– Не думаю, что уже пережил его, – вру я.
Фэллон задумчиво смотрит на меня.
– Значит ты порядочный человек? Никогда никого не убивал?
– Пока нет.
Фэллон пытается скрыть улыбку.
– Значит, если сегодня мы вместе проведем чуть больше времени, ты не убьешь меня?
– Только в случае самозащиты.
Она снова смеется, а затем тянется за сумочкой и, перекинув ее через плечо, поднимается.
– Какое облегчение. Давай тогда зайдем в «Пинкберри» и «расстанемся» уже после десерта.
Я ненавижу мороженое. И йогурт.
А особенно ненавижу йогурт, который притворяется мороженым.
Но я буду проклят, если не возьму свой ноутбук с ключами и не последую за ней, к какому черту она бы меня не повела.
• • •
– Как ты мог прожить в Лос-Анжелесе с 14 лет и при этом ни разу не зайти в «Пинкберри»? – Фэллон кажется почти оскорбленной. Она отворачивается, чтобы снова изучить выбор начинок.
– А о «Старбаксе» ты хотя бы слышал?
Я смеюсь и указываю на жевательных мишек. Продавец на линии раздачи черпает порцию, и засыпает в мой стаканчик.
– Я практически
Фэллон стоит передо мной в очереди к кассе и, увидев мой стакан, недовольно смотрит на меня.
– О, Боже! – восклицает она. – Ты не можешь прийти в «Пинкберри» и купить только начинку. – Фэллон смотрит на меня так, словно я только что убил котенка. – Ты вообще человек?
Я закатываю глаза, и слегка подталкиваю локтем ее плечо, чтобы она отвернулась.
– Прекрати ругать меня, а то я «брошу» тебя до того, как мы найдем столик.
Я вытягиваю из кошелька двадцатку, и оплачиваю наш десерт. Мы прокладываем путь через переполненный ресторан в поисках свободного столика, но так и не находим его. Фэллон направляется прямиком к двери, так что я следую за ней на выход и дальше по дорожке до тех пор, пока она не находит свободную лавочку. Она садится, скрестив ноги, и ставит на колени стаканчик с мороженым. Я только сейчас обращаю внимание на ее стаканчик, и вижу, что она не заказала ни одной начинки. Потом я смотрю на свой стакан – ничего, кроме начинки.
– Я знаю, – говорит она, смеясь. – Джек Спрэт не ест жирного…
– А его жена - постного, – заканчиваю я.
Фэллон улыбается, и отправляет себе в рот ложку мороженого. Потом вынимает ее и слизывает с нижней губы замерзший йогурт.
Никогда не думал, что этот день наступит сегодня. Что я буду сидеть напротив девушки, наблюдать за тем, как она слизывает с губ мороженное и заставлять себя глотать воздух для того, чтобы просто дышать.
– Итак, значит ты писатель?
Ее вопрос помогает мне отвлечься от водоворота своих мыслей. Я киваю.
– Надеюсь им стать. Я никогда не писал профессионально, поэтому даже не знаю, имею ли право называть себя писателем.
Фэллон меняет свое положение и садиться лицом ко мне, поместив локоть на спинке скамейки.
– Не обязательно получать гонорар, чтобы задействительствовать то, что ты писатель.
– Задействительствовать, такого даже слова нет.
– Вот видишь? Я даже не знала этого, поэтому ты однозначно писатель. С гонораром или без, я буду звать тебя писателем. Писатель Бен. Именно так я буду обращаться к тебе с этого момента.
Я смеюсь.
– А мне как следует к тебе обращаться?
Несколько секунд Фэллон грызет кончик своей ложки, и задумавшись щурит глаза.
– Хороший вопрос, – хвалит она. – У меня сейчас как бы переломный период.
– Фэллон-Переломщица, - предлагаю я.
Она улыбается.
– Сойдет.
Фэллон облокачивается на спинку лавочки, вытягивает ноги, и смотрит перед собой.
– Итак, что именно ты хочешь писать? Романы? Киносценарии?
– Надеюсь разное. На самом деле, я пока не хочу ограничивать себя в жанрах. Мне только восемнадцать. Вообще, я хочу попробовать все, но моя страсть – определенно романы. И поэзия.