Ада Даллас

Уильямс Верт

Ни он, ни Сильвестр не позволили себе улыбнуться. Сильвестр только склонил голову.

– Мы понимаем.

– Я всегда был хорошим семьянином, Сильвестр, – закивал Хадсон.

Его толстый живот опять заколыхался, а потом заурчал от хохота, и Сильвестр вторил ему своим сухим кашлем, который должен был изображать смех. Оба хохотали до упаду, каждый на свой лад.

– Ты настоящий бизнесмен, Ронни, – подытожил Сильвестр.

* * *

Наконец-то она добилась того, чего хотела, решил я. Но не тут-то было. Она только начала добиваться,

и я перестал строить какие-то иллюзии на свой счет. Для нее и Сильвестра я был не более чем ковриком для вытирания ног. Они просто не замечали меня. Что же сделать такое, чтобы заставить их заметить меня? Что?

Ушел Сильвестр, за ним исчезла и Ада. Она не вернулась и к ужину – это называлось обедом, – что, собственно, было явлением вполне обычным. Я теперь виделся с нею только от случая к случаю. Она приходила поздно и по вечерам уходила на какие-то свидания. Но мужчина здесь замешан не был. Когда у женщины роман, это сразу можно учуять. Нет, просто она рвалась к власти – разумеется, настолько, насколько позволял Сильвестр, – и только это волновало ее.

Поздно она вернулась и в тот вечер. Было уже почти девять, когда я услышал, как хлопнула дверь, а потом ее шаги в холле. Она вошла в гостиную: в чем-то из синего шелка, она выглядела на миллион долларов. Она по-прежнему много тратила на тряпки, а деньги-то это были мои.

– Привет! – сказала она вполне дружелюбно.

– Привет! – отозвался я. – Как дела? Все сидела в кабинете?

– Да. Приезжали мои ребятки из "Лиги молодежи", и я должна была их принять.

Ребятки! Гангстеры, а не ребятки! Все малолетние преступники в штате были членами этой команды длинноволосых. Как ей это удалось, не знаю, но она сумела их так обработать, что любое ее слово было для них приказом. Она вила из них веревки. Клянусь богом, я тоже был бы не прочь иметь при себе такую организацию.

– Понятно.

Я посмотрел на нее. Она была дьявольски хороша в своем обтягивающем, как чулок, синем шелковом платье. Лицо у нее было белое, без единой морщинки, а золотистые волосы, как всегда, красиво уложены. Я вспомнил, как когда-то думал, что умру, если не дотронусь до них. Черт побери, все проходит.

Нет, она ни с кем не была. Уж что-что, а была женщина в объятиях другого или нет, я могу сказать точно. Нет, не была.

– Налей мне что-нибудь, – очень вежливо попросила она.

– Пожалуйста, – не менее вежливо ответил я. Теперь мы были только взаимно вежливы.

Она отпила сразу полстакана. Я взглянул на нее. Виски было почти неразбавленным.

– Ну как, губернатор? – спросил я.

– Прекрасно. – Ее щеки вспыхнули при этом слове, но она ничего не сказала.

Я тоже выпил с ней сначала один виски, потом другой, а затем налил только себе.

Я опять взглянул на нее. Она выглядела отлично. Она показалась мне такой, какой была два года назад, и два года превратились в две минуты. Потом они стали двумя веками, и я возненавидел ее. Я ненавидел и одновременно желал ее, а больше всего мне хотелось заставить ее заметить меня. Мне хотелось ударить

ее, причинить ей боль, сделать что-нибудь такое, что заставило бы ее признать мое существование.

Я поставил стакан и направился к ней.

Чуть нахмурившись, словно недоумевая, смотрела она на меня, и вдруг глаза ее расширились – она поняла. Она начала отступать, но было уже поздно. Я схватил ее и притянул к себе. Она застыла, упершись руками мне в грудь, но я был сильнее, я прижал ее к себе и принялся целовать, чувствуя сквозь шелк тепло и упругость ее тела. И вдруг я почувствовал, что она больше не сопротивляется.

Я поднял ее и понес на диван.

– Нет, – сказала она. – Не здесь, глупый.

– Нет, здесь, – сказал я.

Много позже она приподнялась и стала рассматривать меня.

– Знаешь, – сказала она, – а в тебе что-то есть.

– Совершенно справедливо.

Еще никогда за последние шесть лет я не чувствовал себя столь превосходно. Кое-что мне все-таки удалось.

После этого я порвал с блондинкой из секретариата и все время проводил с Адой. Она несомненно была гораздо лучше других. Я уже многое забыл, знаете, как забываешь, когда ничто не может напомнить, но теперь все вернулось, я вспомнил и старался наверстать упущенное.

Иногда я приоткрывал дверь ее кабинета и подмаргивал ей, и она подмигивала мне в ответ, дотрагиваясь кончиком языка до губ, и я знал, что мы пойдем домой вместе и мне не придется ждать.

Чертовски смешно вот так терять голову из-за жены. Из-за собственной жены. Но зато я заставил ее признать, что я существую. Что я не пустое место. Я смотрел в зеркало и видел в нем человека. И когда пришло время, мне ничуть не было жаль назначить ее вице-губернатором.

СТИВ ДЖЕКСОН

С верхних ступеней лестницы я смотрел вниз на стреловидные верхушки вечнозеленых кустов, на бледные в неровном свете желтых прожекторов лица людей, собравшихся на лужайке перед бронзовым Хьюи. Это были молодые лица, нетерпеливые, требовательные, яростные лица толпы, а не просто людского сборища, толпы, стеной стоявшей за Аду.

Я говорил в микрофон:

– Назначение миссис Даллас происходит под перекрестным огнем, который ведут политические деятели и пресса. Ее муж, губернатор Томми Даллас, предложил ей второй по значимости пост в штате Луизиана. История Луизианы не помнит случая...

Говоря, я смотрел на прыгающие и изгибающиеся над головами, то вздымающиеся вверх, то ныряющие вниз белые плакаты: "ДАЕШЬ АДУ!", "АДА ЛУЧШЕ ВСЕХ!" "АДА – ВЕЛИЧАЙШАЯ ИЗ ВЕЛИКИХ!" А на других было написано: "ЛИГА МОЛОДЕЖИ ЛУИЗИАНЫ".

Я посмотрел на разрубленное надвое лучом прожектора непроницаемое и благородное лицо Хьюи, навеки запечатленное в бронзе, а потом перевел взгляд на украшенный лентами трон, воздвигнутый на вершине лестницы для Ады Даллас. Шесть часов назад я – проверенный друг, бывший любовник и телекомментатор – сидел напротив нее за столом в ее новом кабинете.