Афганская бессонница
Шрифт:
Насколько мои действия были предусмотрительны, я понял чуть позднее. Первое подозрение появилось, когда мы проскочили поворот к мечети. Машина проехала рынок, свернула с центральной улицы налево, потом направо, и я догадался. Меня опять везли в тюрьму.
Я хотел забрать свои пакеты, но талибы дали мне понять, что я должен оставить их в машине. Потому что я приехал сюда ненадолго и они потом отвезут меня в мечеть? Или просто они решили, что все это было куплено для них?
Меня сразу провели в кабинет Хакима. Начальник тюрьмы пил чай. Удивительное дело, теперь он пригласил и
— Я весьма деликатно навел справки о вашем таинственном русском, — сообщил пакистанец. Он был очень доволен собой.
Меня так и тянуло за язык сказать, что благодаря этой деликатности мы с русским уже познакомились. Однако работа научила меня, что без особой нужды никогда не следует проявлять осведомленность.
— И что же вам удалось узнать? — ровным голосом спросил я.
Хаким картинным жестом развел руками.
— Как ни поразительно такое совпадение, этот человек оказался как раз нашим другом!
Я опять сохранил благородную непроницаемость. Если бы я сейчас изумился, то как мне вести себя, если потом выяснится, что мы с генералом Таировым уже поговорили?
— Только не рассчитывайте на меня, чтобы организовать вашу встречу, — поспешно добавил Хаким. — В моем положении это было бы чрезвычайно затруднительно.
В моем — тоже. Я не был уверен, что генерал Таиров сумеет при свидетелях разыграть сцену первого свидания.
— Не волнуйтесь, — заверил его я. — Я найду способ с ним связаться.
Пакистанец испытал видимое облегчение.
— Но вы помните, что вы — под домашним арестом?
— Безусловно!
— Теперь второй вопрос! Еще чаю?
— С удовольствием!
Хаким Касем предпочитал черный чай, с сахаром и сливками. У него на столе все это было разлито и разложено в фарфоровом сервизе благородного темно-зеленого цвета с тонкой терракотовой полоской: заварной чайник, кувшинчик для сливок, сахарница с серебряными щипчиками; вместо привычных пиал — тонкие чашки на блюдцах с серебряными же ложечками. Похоже, обоз Хакима уже доставили в Талукан. Это было британское чаепитие!
— Я тут провел целое расследование по поводу исчезновения ваших коллег. У нас здесь есть некоторые источники. Так вот что мне удалось узнать!
Как только он произнес слово «источники», я почему-то сразу подумал о нашем переводчике Хабибе. И с каждым словом в этой уверенности укреплялся. Я слушал подробный рассказ о том, как ребята исчезли и как мы их искали. Пакистанец не знал, что я тоже при всем этом присутствовал. Но по указанной выше причине — без нужды не проявлять осведомленность — я выслушал все с величайшим вниманием.
— И что, по мнению вашего источника, с моими коллегами стало дальше? — перешел я к тому, что меня действительно интересовало.
— Он уверен, что их похитили из-за камеры. Это ведь профессиональная камера, она стоит больших денег!
— Именно поэтому продать ее очень сложно, — возразил я. — Особенно в Афганистане!
— Вам
— И, главное, если похитителям была нужна только камера, почему они сразу не отпустили моих ребят?
— Возможно, те их видели!
— Но тогда их живыми не отпустят вообще! Пайса! Может быть, когда Димыч писал это слово, он имел в виду того отважного воина Дикой дивизии, который предлагал ему выбрать между кошельком и жизнью? Который у нас как минимум трижды был снят в геройской позе с автоматом на груди? Который все порывался пострелять на передовой? Мы же так и прозвали его между собой — Пайса!
— Или, — продолжал пакистанец, — вмешались известные события и перевернули все планы похитителей.
Хорошо бы так! Мне оставалось уповать только на благословенное вмешательство войны.
— Не могло быть так, что ребят нашли уже…
Я не мог произнести это слово — из суеверия.
— Короче, что они сейчас лежат в морге? Хаким задумался и отхлебнул чая. Он держал чашку, отставив мизинец, как салонная барышня.
— Как вы, возможно, знаете, мусульмане хоронят своих мертвых в день кончины, до захода солнца. Я даже сомневаюсь, что в местной больнице есть морг. Но, может, убедиться в этом и стоило бы!
— Я не мог бы пойти в больницу и сам посмотреть?
Хаким кивнул. Он в первый день нашего знакомства долго колебался, прежде чем рискнуть и взять нового клиента. А когда решился, все теперь шло по отработанной схеме: чем больше заказов, тем больше он запишет в счет!
— В конце концов, ваши коллеги тоже должны быть найдены и интернированы.
Я надеялся, что они будут интернированы не в цинковые гробы.
Хаким вызвал охранника и дал ему соответствующие распоряжения. Мой джип с брезентовым верхом ждал меня во дворе тюрьмы.
На машине путь до больницы занял не более десяти минут. Малека на месте не оказалось, а объясниться с дежурным фельдшером или скорее, судя по виду, санитаром оказалось неожиданно сложно. Это был еще не старый смурной мужик с бровями, нахмуренными настолько, что из-под них едва были видны глаза. Если, как в пьесах Мольера, каждый персонаж олицетворяет одну черту характера, у него это было бы тупое упрямство.
На любую фразу старшего патруля санитар говорил «на», нет, и дальше дело не шло. Я настаивал, я обязательно хотел сам осмотреть морг. Что этот придурок мог уловить из моих слов, оставалось загадкой, но главное он сообразил: я просто так не уйду. Он встал и сделал мне знак идти за ним. Старший патруля тоже увязался вслед.
Мы вышли из здания и направились к одноэтажному флигелю в глубине двора. Санитар достал связку допотопных ключей на двух скрепленных между собой больших кольцах — она точно весила больше килограмма! Он безошибочно нашел нужный ключ и открыл дверь. Мы вошли в темный холл, и от запаха карболки, хлорки или чего-то еще столь же тошнотворного у меня стало резать в глазах. Недовольно ворча, упрямый придурок открыл тяжелую металлическую дверь и жестом предложил мне зайти. В морге не было окон, и очертания предметов едва угадывались. Санитар обошел меня и одну за другой вытащил из морозильного шкафа две полки на скрипучих полозьях.