Алая графиня
Шрифт:
Несмотря на это, Джованни с Катериной жили как муж и жена, и в Парадизе не было более счастливого времени. Медичи от природы был жизнерадостным и необидчивым, поэтому прекрасно влиял на Катерину. У него она научилась проявлять великодушие и не требовать от нижестоящих, а просить их, узнала, что мягкое обхождение приносит лучшие результаты, чем грубость. Сер Джованни привил ей свою привычку прислушиваться к мнениям и чувствам других, прежде чем повелевать. Моя госпожа поняла, что нет ничего постыдного в том, чтобы проявлять искренние чувства, будь то наедине с ним или в обществе.
Джованни хорошо относился и к ее сыновьям. Вместо того
Шли месяцы, и случилось неизбежное. Однажды утром, когда я только успела одеться, Джованни открыл дверь на верхней площадке винтовой лестницы, ведущей в спальню Катерины. Он был в ночной рубахе, и на его лице явственно читалась тревога.
— Дея, — крикнул Медичи вниз. — Катерина заболела!
Я сунула ноги в туфли и поспешила наверх. Моя госпожа, пугающе бледная, сидела на полу рядом с кроватью, грудь ее белой рубашки была испачкана желчью. Она вытащила из-под кровати горшок и склонилась над ним. Когда я подошла к ней, ее вырвало пеной.
Она стерла с губ ниточку слюны и подняла на меня понимающий взгляд. Мы ни о чем не говорили — эта ситуация повторялась слишком часто, и слова были уже не нужны. Я вынула из шкафа чистую рубашку и полотенце, намочила его и обтерла ей лицо. Графиня закрыла глаза и привалилась к стене.
Только тогда я быстро проговорила серу Джованни, испуганно наблюдавшему за нами:
— Я спущусь в кухню и принесу ей хлеба с солью. Скоро вернусь. — Я поднялась и протянула Джованни чистую рубашку. — Если госпоже полегчает раньше, чем я вернусь, помоги ей переодеться. Но только без резких движений. И еще… — Я хмуро поглядела на горшок, который отвратительно вонял, хотя ночью им и не пользовались по назначению. — Пусть ее лучше тошнит в полотенца, чем сюда. — Я закрыла ночную вазу фарфоровой крышкой и задвинула под кровать.
Тревога Джованни усилилась, когда я направилась к двери. Он беспомощно окликнул меня:
— Это серьезно? Ты приведешь доктора?
Я уже перешагивала порог и не обернулась, когда услышала, как Катерина у меня за спиной приглушенно произнесла:
— Я беременна, глупый.
Катерина Сфорца и Джованни де Медичи обвенчались в конце сентября в часовне крепости Равальдино. На невесте был венок из белых шелковых цветов с алмазами, платье пошито из ткани, привезенной Джованни в первый раз, — великолепного золотого шелка, и отделано атласом цвета индиго. Жених надел черный наряд с серебряной отделкой и выглядел ужасно смущенным. Его старший брат Лоренцо, крепко сбитый, невысокий, с толстыми руками и ногами, длинными светлыми локонами и круглым лицом, на котором выделялись поразительные зеленые глаза, приехал из Флоренции с подарками. Братья так сильно любили друг друга, что Лоренцо было наплевать на опасности, какие могла повлечь за собой женитьба, и он не желал делать тайну из этого события. Лоренцо был счастлив, потому что Джованни испытывал такое же чувство, и не видел причин
Чтобы оправдать визит Лоренцо с обозом из двадцати нагруженных дарами повозок, въехавших в Форли, не говоря уже о внезапных и срочных закупках у местных жителей цветов, украшений, лучшей еды и вина, невеста сознательно распустила слух, что гость прибыл поговорить о возможной женитьбе Оттавиано на его дочери.
На самом-то деле сын Катерины вообще не думал о женитьбе. Все мысли молодого человека занимала его первая кондотта, оплачиваемая военная должность, которая ждала его во Флоренции благодаря новой родне.
Церемония была короткой и далекой от торжественности из-за необходимости успеть провести ее между приступами тошноты, которые одолевали Катерину. Священник объявил пару мужем и женой, новоявленные супруги развернулись к гостям, сидевшим на скамьях, и Оттавиано, начавший пить с самого утра, звучно рыгнул. Всех собравшихся охватили сомнения — стоит ли замечать подобную невежливость? — но сер Лоренцо захохотал, громко и звучно, и его смех оказался опасно заразительным.
Даже священник выходил из часовни, смеясь.
Малыш Джованни родился пятого апреля 1498 года, быстро и легко. Как и отец, он был темноволосым, а его глаза со временем приобрели темно-карий оттенок. Родители подписали секретные документы, где называлось имя отца ребенка. Мальчик принадлежал к роду Медичи и становился наследником состояния отца. Для всех остальных Катерина составила другую бумагу, внесенную позже в архивы Форли. Отец там не был указан, а ребенка звали Лодовико Риарио, надо полагать, в честь дяди моей госпожи, которого хватил бы удар, если бы он узнал эту новость.
Катерина с сером Джованни обожали ребенка. Если старшие дети графини с самого рождения оказывались на попечении нянек и учителей и мать лишь изредка призывала их к себе, то маленький Джованни постоянно находился рядом с Катериной в ее покоях, если только она не устраивала учения для небольшого гарнизона крепости Равальдино или не выезжала на охоту. Сер Джованни частенько сам устраивался в комнатах Катерины и занимался деловой перепиской, пока маленький сын возился у него в ногах.
В конце того же месяца Катерина получила письмо от епископа Вольтерры, в котором тот сообщал, что уже выехал из Тосканы, чтобы нанести ей визит по просьбе Папы Александра. Мол, речь идет о глубоко личном деле, которое порадует вашу светлость.
Радостный тон епископа нисколько не убедил Катерину. Она перепугалась и отправила сера Джованни на месяц во Флоренцию. Всем остальным в крепости, включая солдат, было велено говорить, что мать ребенка — нянька Лючия. Мы со слугами спешно перетаскали все пожитки сера Джованни из спальни Катерины в такую же комнату этажом ниже, но эти приготовления никак не могли успокоить наши страхи. Когда экипаж епископа наконец-то подкатил к крепостному рву, у меня затряслись колени.
Катерина стояла у главных ворот Равальдино и скрывала свой ужас за улыбкой, пока епископ шел по мосту, чтобы приветствовать ее. Я знала, что его зовут Франческо Содерини, он родился во Флоренции, но ненавидит Медичи. Родриго Борджа, то есть Папа Александр, искренне восхищался его проницательностью, поэтому кардинальская шапочка для Содерини — дело решенное. Только я понятия не имела, что епископу всего двадцать пять лет, что он такой веснушчатый и до прозрачности худой. Черное одеяние священника болталось на костлявом теле, словно на вешалке.