Альбедо
Шрифт:
Фиакр остановился. Подоспевший гвардеец распахнул дверь, и Андраш выбрался первым, после чего подал руку оцепеневшей Марго. Она бездумно сошла с подножки, и выпавшая шпилька хрустнула под каблуком.
— Будьте внимательны, — услышала она тихий голос спутника. — И осторожны. Его высочество нездоров…
Марго обернулась, щурясь на свет фонаря. Андраш снял шако и вертел в руках, показав совсем молодое, но осунувшееся от усталости лицо.
— Если что-то случится, — продолжил он, с усилием подбирая слова. — Что-нибудь странное… Если его высочество скажет нечто, что вам не понравится, нужно незамедлительно…
— Как он собирался
— Сделать что?
— Убить себя.
— Револьвер и морфий.
Марго кивнула и, опустив голову, переступила порог.
Здесь пахло деревом и дымом. Оленьи рога, приколоченные вдоль лестницы, казались диковинными канделябрами. Старые доски тихонько поскрипывали, а где-то наверху красивый баритон выводил:
— Эти белые цветы Никогда тебя не разбудят, И черный экипаж скорби Увозит тебя далеко… [12]12
Романс «Мрачное воскресенье».
— Прошу, сюда, — сказал по пятам следующий Андраш, тронул массивную дверную ручку в виде медвежьей головы, и Марго услышала окончание песни:
— …с последним вздохом благословлю тебя…Она вошла в табачный сумрак, в гобеленовую клетку с чучелом ястреба на каминной полке, и за спиной возвестили:
— Ваше высочество, баронесса фон Штейгер прибыли…
— Благодарю, Андраш, — донесся с софы приглушенный голос. — Оставьте нас теперь. И ты, Кристоф.
От камина поднялся крепкий парень с яблочно-румяными щеками, поклонился сперва кронпринцу, потом баронессе и, подобрав мягкую шляпу, вышел за порог. За ним бесшумно, спиной в проем, вышагнул Андраш, и в комнате стало совсем тихо — только потрескивало пламя, да в дымоходе гулял зимний ветер.
Не сговариваясь, оба сорвались с мест.
Марго вжалась лбом в бархат халата, вдохнула табачный дух, запах лекарств и вина. Сердца колотились в унисон. Железное кольцо, нагревшись, кусало кожу, но в этом жалящем касании было что-то невыразимо сладкое, общее на двоих.
Кажется, она что-то бессвязно говорила.
Кажется, он не менее бессвязно отвечал.
В их поцелуях не было плотского огня — лишь утешение от новой встречи. И, принимая ласки, Марго ответно целовала колючие щеки Генриха и взмокший, собранный морщинами лоб.
— Ты так напугал всех! — говорила она, заглядывая в круглые зрачки, словно в них таилась разгадка. — Зачем, Генрих? Этот мрачный лес, и чучела, и отвратительные песенки о смерти, и эта карикатура… — взгляд упал на расправленную листовку с трехголовой птицей — одну из тех, что разбрасывали в соборе Святого Петера, — и Марго скомкала ее в горсть. — Кто принес сюда? Гадость!
Сорвалась к камину и в отвращении швырнула листовку в огонь: нарисованная Холь-птица обуглилась, а Генрих тихо засмеялся.
— Думаешь, после всего случившегося дурацкая картинка способна меня задеть? Маргит! Моя жизнь обращается в пепел, как эта бумага. Отец при смерти. Турульцы готовят военный переворот, и вся империя ждет моей смерти.
— Мы обязательно уедем, — Марго возвратилась к софе и взяла в ладони его горячие забинтованные руки. — Далеко-далеко, где нас не найдут ни драконы, ни шпики, ни ложа Рубедо. Я обязательно придумаю, куда.
— Я уже придумал, — эхом отозвался он, рассеянно перебирая ее рассыпавшиеся локоны. — И это, действительно, лучшее место для бегства. Оно называется смерть. Мы убежим туда вместе.
— Генрих! — Марго вкинула лицо, и застыла, поймав ничего не выражающий пустой взгляд Спасителя.
— Боишься? — спросил он, не глядя на нее, а словно ища что-то в нагретом дыханием воздухе. — Не бойся. Смерть милостива к тем, кто ищет с ней встречи. Я знаю. Я умирал дважды.
— Сейчас ты жив, спасибо Господу!
— Спасибо Натану и его черномазому помощнику, — бесцветно ответил Генрих. — Мальчишка поднаторел в бхаратских опиумных притонах и спас мою драгоценную… всеми оберегаемую… проклятую-черт-бы-ее-побрал жизнь!
Он зажмурился, словно пережидая приступ острой боли. Марго обвила его за плечи, всем телом ощущая его дрожь, его прерывистое дыхание, принялась оглаживать худые марионеточные руки Генриха, исполосованные ожогами и шрамами вдоль узловатых вен, шепча:
— Бедный, бедный… Ты совсем потерян, мой Генрих! Это все морфий? Он туманит тебе голову и толкает на жуткие вещи?
— Я пропал, Маргарита, пропал… — задыхаясь, проговорил он, не разлепляя век: ресницы дрожали, подглазья наливались лиловой тьмой, и это пугало Марго. — Проклятое зелье усмиряло огонь, и я слишком доверился ему… Наивный дурак!
— Избавься же от этого!
Генрих затряс всклокоченной головой.
— Невозможно! — простонал он, кусая губы. — Я ведь уже пытался, и все равно… Ты не знаешь, какая это нечеловеческая мука… Уж лучше смерть, чем такая мука! Морфий и есть предвестник смерти, недаром назван в честь древнего бога сна. Сон и покой… вот и теперь… Ты слышишь что-нибудь, Маргит? — он приоткрыл глаза. Она прислушалась — ни шелеста, ни шагов, лишь ровное потрескивание огня да бег теней по старым гобеленам. В лице Генриха — ни кровинки, слова едва срывались с потрескавшихся губ: — В горах сегодня тихо… но это затишье перед бурей. Ты уже видела ее проблески, Маргит. Листовка и взрыв на Петерплатце — лишь первые ласточки. А будут еще…
— И ты собираешься сбежать? — спросила она, запрокидывая лицо и ловя глазами его блуждающий взгляд. — Бросить меня… больного отца, сестер, страну… сбегая в морфиновые сны… в смерть? — Генрих не отвечал, но между бровями пролегла задумчивая складка. — А как же твои мечты? Твои исследования? Твои обязательства перед страной? Да, да! — Марго повысила голос, впиваясь ногтями в бинты на его ладонях и вздрагивая от жалящих кожу искр, но не пытаясь отстраниться. — У всех есть обязательства, Генрих! У тебя — перед семьей и народом! У меня — перед братом и тобой! Помнишь то глупое покушение в театре? Тогда ты признался, что терпеть не можешь «Традегию Иеронимо», потому что этот бедняга напрасно жил и напрасно умер! Ты же хотел умереть не напрасно! Остановить руку, вращающую механизм!