Альбедо
Шрифт:
— То были глупые мечты, — возразил Генрих со слабой улыбкой. — Увы, им не суждено сбыться. Я проиграл…
— Но не имеешь права отступать!
— Все наработки Натана изъяты полицией…
— Но есть другие! Обязательно будут другие! — возразила Марго, подумав о тайной лаборатории под фамильным особняком и красной пыли — едва ли хватит наскрести на порцию, но, если разобраться в записях барона — можно создать еще.
— Не знаю, хватит ли у меня сил… — он все еще сомневался, но в потухших глазах Марго уловила мерцание жизни, и сжала ладонями лицо Генриха, не позволяя отвести взгляд.
— Ты справишься! — с
Она сглотнула, ощущая на языке слезы. Генрих не ответил — только подался вперед и накрыл ее губы своими.
Сердце застучало, в горле затрепетали, защекотали крыльями бабочки — и все прошло. Осталось тепло и легкость.
Марго отвечала на поцелуй, растворяясь в обволакивающей неге, забывая, кто он и она сама, словно счищая с обоих сомнения, страхи и темные мысли. И не обратила внимания на голоса под окном, на быстрые шаги по лестнице, на лязг дверного замка. Но оба вздрогнули, услышав оклик:
— Ваше высочество! — а после осуждающее: — Ваше высочество?!
Оглянувшись на вошедших, Марго замерла, все еще держа руки Генриха в своих, но уже ощущая, как внутренности сворачиваются в ледяной клубок — на пороге стоял ее худший кошмар.
Дьявол в алой хламиде.
Его преосвященство Дьюла.
— Однако, — пожевав губами, недовольно проскрежетал он. — А мне докладывали, будто его высочеству нездоровится…
— Как видите, я нашел лекарство, — сухо заметил Генрих, выпрямляясь и суровея лицом. — Почему пускаете посторонних, Андраш?
Адъютант, держащий в руках поднос с вином и двумя бокалами, не успел ответить: Дьюла оттеснил его плечом и выступил вперед, разворачивая хрусткую бумагу, скрепленную печатью.
— Позвольте прервать сеанс вашего исцеления, — ядовито заговорил он. — Но властью, данной мне Господом, по срочному созыву кабинета министров ввиду временной недееспособности его величества Карла Фридриха был принят указ, — встряхнув бумагой, он сделал паузу, сверля Марго жучиными глазами, отчего ее сердце подскочило к горлу, и, наконец, выговорил отчетливо и звонко: — Ваше высочество, мы предлагаем вам регентство на время болезни вашего отца. В случае согласия прошу незамедлительно вернуться в Ротбург для передачи вам всех необходимых бумаг, регалий и полномочий.
Последние слова потонули в грохоте: это Андраш выронил поднос.
Осколки бокалов поблескивали, будто крылья умирающих бабочек.
Глава 7. Бабочки в паутине
Ротбург.
Его ждали всю нескончаемо длинную рождественскую ночь.
В неспящих окнах апатично помаргивал свет. Вязкую тишину разбавляли шорохи и шепотки, и тени
Он знал, что в зале заседаний, освещенном более прочих, дожидались его возвращения одиннадцать министров во главе с его преосвященством Дьюлой. И знал, что епископ очень недоволен отсрочке. Генриху хотелось сказать в оправдание, что он предпочел бы вернуться в Ротбург при иных, более благоприятных обстоятельствах, но вовремя опомнился и спрятал смущение за угрюмостью. В конце концов, у него тоже была тяжелая ночь. В конце концов, это его разбитый параличом отец лежал сейчас в самой западной спальне Ротбурга.
Министры подождут.
У дверей как водится — пара рослых гвардейцев, их лица бесстрастны и пусты. А вот у долговязого медика, похожего на пугало в наспех накинутом развевающимся сюртуке, лицо сморщено беспокойством.
— Без согласования, сеньор? — с отчетливым костальерским акцентом осведомился тот и замахал смехотворно маленькими, точно дамскими ручками. — Не можно, нет-нет! Его величеству необходим покой, он очень слаб. Нельзя…
— Вы ведь знали, что я возвращаюсь в Бург, — ответил Генрих, досадуя, что даже в болезни отец отгораживается дверями, гвардейцами, личными секретарями и медиками. — Мне нужно видеть его, — и, перехватив настороженный взгляд, смягчился: — Поймите, герр Лоренсо, я беспокоюсь сейчас не как Спаситель или наследник. Как сын.
— Конечно, сеньор Спаситель, — с облегчением ответил медик, светлея лицом. — Пять минут вас устроит?
— Пяти будет достаточно, — устало заверил Генрих и боком протиснулся в пропахший лекарствами полумрак.
Отец не спал. По крайней мере, правый глаз был открыт, но видел ли вошедшего? Генрих не был уверен. Он приблизился к кровати справа, ступая от одного светового пятна к другому и все еще пошатываясь от слабости, и чувствовал, как шею опаляет жар свечей. Подумал: а промаслена ли мебель так, как в его собственных покоях? Подумал: почему отца перенесли именно сюда, в морозно-белую спальню с огромными фарфоровыми вазами и крохотными окнами под потолком? Споткнулся о пуфик, рассердился, отпихнул ногой, но тут же опомнился и, подтащив пуфик к кровати, опустился на него, неудобно подогнув колени.
— Отец…
Слово беззвучно упало в ворох подушек и одеял. Больной не пошевелился: восковая желтизна лица пугающе контрастировала с белизной наволочки и мокрого полотенца, прикрывающего лоб.
А жив ли вообще?
Бросило в горячую дрожь. Протянув руку, Генрих задержал ее на весу, сглотнул и спрятал руки за спину, так и не дотронувшись до больного, но с облегчением заметив, как приподнялась и медленно опала его грудь.
— Я снова не вовремя, отец, — проговорил Генрих, косясь на изголовье, на кувшин с изогнутым носиком, на нагромождение пузырьков, неосознанно выискивая, но не находя наклейку с пометкой «Morph…», вздохнул и продолжил: — И снова с плохими вестями. Хотя куда уж хуже? Вы — здесь, в этой жуткой комнате… я и не подозревал, что в Ротбурге есть настолько белая комната, она похожа на склеп… — осекся и мотнул головой: — Вздор! Я несу вздор, и пришел совсем не для этого. Мне предложили регентство…