Аллигент

Рот Вероника

Я собираюсь спросить, почему такое строгое разделение, но я могу выяснить это сам. Так называемые -ГЧ выросли в этом сообществе, их миры, насыщенны экспериментами, наблюдениями и изучениями.

– ГП выросли в экспериментах, где им достаточно было знать как дожить до следующего поколения. Разделение основано на знании, на квалификации - но, как я узнал от афракционеров, система опирающаяся на группу необразованных людей, для того чтобы они выполняли грязную работу, не давая им способа

подняться - это вряд ли справедливое общество.

– Я думаю, что твоя девушка права, ну ты знаешь, говорит Нита.

– Ничего не изменилось; сейчас у вас всего лишь есть лучшее представление о ваших собственных возможностях. Любое человеческое существо имеет ограничения, даже ГЧ.

– И так, имеется вверх предела . . . чему? Моему состраданию? Моей совести?
– говорю я.

– Это заверение для меня которое у тебя есть?

Нита изучает меня глазами, внимательно, но не отвечает.

– Это смешно, - говорю я.

– Почему ты, или они, или кто-либо имеете право определять мои возможности?

– Это всего лишь порядок вещей, Тобиас, говорит Нита.

– Это просто генетика и ничего больше.

– Это ложь, говорю я.

– Здесь что-то большее, чем просто гены, и ты знаешь это.

Я чувствую, что мне необходимо уйти, повернуться и бежать обратно в общежитие. Гнев закипает, и меня трясет, наполняя меня яростью, и я даже не уверен, из-за кого. Из-за Ниты, которая только что призналась, что она каким-либо образом ограниченна, или из-за того, кто сказал ей об этом? Может быть, это из-за всех сразу.

Мы дошли до конца туннеля, и она толкает тяжелую деревянную дверь открывая ее плечом. За ней шумный, яркий мир. Комнату освещает маленькие, яркие лампы на веревках, а веревки настолько крепкие, что сеть из желтого и белого покрывает потолок.

На одном конце комнаты деревянная столешница с яркими бутылками за ней, и море стекол поверх нее. На левой стороне комнаты столы и стулья, справа группа людей с музыкальными инструментами. Музыка наполняет воздух, и единственные звуки, которые я узнаю,- из моего ограниченного опыта с Дружелюбием -это оборванные струны гитары и барабаны.

Я чувствую, что стою под прожектором, и все смотрят на меня, ждут от меня движения, речи, чего-то. Какое то время трудно услышать что-нибудь из-за музыки и болтовни, но через несколько секунд я привыкаю, и я слышу, Ниту, когда она говорит :

– Сюда!

– Выпить хочешь?

Я собирался ответить как раз когда кто-то вбежал в комнату. Он не высокий и его футболка висит на нем и явно велика на 2 размера. Он жестами показал музыкантам выключить музыку, они так и сделали, но достаточно медленно для него и он закричал, - Время приговора!

Половина комнаты вскакивает

и бросается к двери. Я вопросительно смотрю на Ниту, и она хмурится, образуя складку на лбу.

– Какого приговора?
– говорю я.

– Маркуса, без сомнения, - отвечает она. И я бегу.

Я бросаюсь обратно вниз по туннелю, в поиске открытых пространств между людьми и проталкиваюсь, если их нет. Нита наступает мне на пятки, призывая меня остановиться, но я не могу остановиться. Я отделился от этого места и этих людей, и от моего собственного тела, и, кроме того, я всегда был хорошим бегуном.

Я беру лестницу в три подъема, вцепившись в перила для баланса. Я не знаю, почему я так возбужден - может из-за обвинительного приговора Маркуса? Его освобождения? Стоит ли мне надеяться, что Эвелин признает его виновным и казнит его, или стоит надеяться, что она пожалеет его? Я не могу сказать.

Для меня любой исход одинаков. Все равно либо злоба Маркуса или маска Маркуса, злоба Эвелин или маска Эвелин .

Мне не обязательно помнить, где диспетчерская, люди в коридоре сами ведут меня к ней.

Когда я уже здесь, я пробираюсь в начало толпы и вот они, мои родители, на половине экранов. Люди расступаются передо мной, что-то шепча, за исключением Ниты которая стоит рядом, переводя дыхание.

Кто-то увеличивает громкость, так чтобы все могли слышать их голоса. Звук их голосов трещит, искаженный из-за микрофонов, но я знаю голос своего отца; я слышал, как он меняется в нужное время, повышается в нужных местах. Я практически могу предсказать его слова, до того как он произнесет их.

– Не спешишь, - говорит он, насмешливо.

– Наслаждаешься моментом?

Я оцепенел. Маркус без маски. Это не тот человек, которого в городе знают, как моего отца, - терпеливого, спокойного лидера Отречения, который бы никогда и никому не навредил, и меньше всего его собственному сыну или жене.

Это человек, который вытаскивал ремень из петли за петлей и обматывал его вокруг костяшек пальцев. Это тот Маркус, которого я знаю лучше всего, и его образ, такой же как в моем пейзаже страха, превращая меня в ребенка.

– Конечно, нет, Маркус, говорит моя мама.

– Ты служил этому городу многие годы. Это не то решение, которое я и мои советники приняли легко.

Маркус без маски, но Эвелин как раз в ней. Она прозвучала так искренне, практически убедила меня.

– Мне и бывшим представителям фракций было о чем подумать. Твои годы службы, преданность, вдохновляемая тобой среди твоих членов фракции, мой продолжительные чувства к тебе, как к моему бывшему мужу . . .

Я фыркаю.

– Я все еще твой муж, говорит Маркус.