Алмон
Шрифт:
– Милый мой, что это означает? Неужели ты чувствовал себя чужим? Разве мы любили тебя меньше Ластении? Хоть единым словом, жестом, поступком провели меж вами грань?
– Мама, что ты, я совсем не об этом, – Леброн запустил пятерню в жесткие черные кудри. – Даже не знаю, как объяснить… Порой я очень явственно ощущал нашу разницу, чувствовал, что вы другие, будто вы живете на солнечной стороне, а я на сумеречной. Но я не знал, как это истолковать.
– Понимаю тебя, сын, – Аргону все труднее и труднее становилось дышать, чего ранее с ним не случалось. – Но почему ты никогда не рассказывал о том,
Отрешенный взгляд Леброна, устремленный в дремлющий сад, растворялся в безмятежной ночи Сатурна. Как же хорошо был знаком Сократу такой вот отсутствующий взор…
– О чем же мне было рассказывать, папа? – голос юноши звучал медленно, глухо, будто он разговаривал сквозь дрёму. – Порою я подходил к зеркалу, но вместо своего отражения видел Космос. Когда моя душа отягощалась гневом, под моим взглядом дрожали стекла, а всего меня начинало изнутри пожирать какое-то невиданное пламя и я страшился дать ему выход. Как часто за завтраками мы рассказывали друг другу свои сны, и каждый раз мне приходилось придумывать какие-нибудь разноцветные картины.
– А что же ты видел на самом деле?
– Ничего, папа, мне никогда не снились сны, я даже представить не могу, как это – видеть во сне картины.
– Почему же, почему ты молчал?
– Я полагал, что безумен, и все эти странности – лишь порождение моего поврежденного рассудка. Вы с мамой держите на своих плечах всю Сатурнианскую директорию, и эта планета не знает лучше, сильнее, светлее людей. Разве можно вами не восхищаться? И тут вдруг я со своим бредом… Разве мог я вас позорить? Я собирался бороться со своим безумием до тех пор, пока это еще возможно скрывать, а потом…
– И что же «потом»? – янтарные глаза Аргона гневно потемнели. – Что ты собирался сделать?
Леброн замолчал и опустил голову.
Патриций стоял у хрустального кабинетного окна и смотрел на бушующую жизнь последождливого Парка. Уже подступила горькая тошнота и пульсирующая боль навязчиво заколотилась в затылке. Сильнейшее напряжение постепенно завоевывало каждую клетку его плоти и крови, немела кожа, слабели мысли. Патриций не выдержал и застонал от приближенья этих красно-белых мук. И в этот миг чьи-то прохладные пальцы коснулись его искаженного болью лица.
– Кто? – с трудом обернулся Георг. Его ослепший взгляд поплыл по пустому кабинету.
Сократ жестом предложил Леброну вина, но юноша отказался.
– Вы можете рассказать, как это произошло? – тихо произнес он. – Каким образом я очутился у вас?
– Да, конечно, – вздохнул Аргон и потер пальцами переносицу. – У твоей настоящей мамы…
– Как ее звали?
– Эрайла. Была у нее служанка-компаньонка Арика, которой она доверяла. Незадолго до родов она позвала ее и сказала: «Если родится мальчик, замени его мертвым, а самого ребенка спрячь и отдай тому, кто смог бы достойно воспитать его, только увези из Дворца». Ты, Леброн, родился первым, а следом на свет появилась девочка. Когда Владыке сообщили, что у его жены родилась дочь, ты уже вместе с Арикой уже летел на борту торгового корабля. Она села на первый попавшийся крейсер, он шел на Сатурн, и волею судеб ты выдержал перелет. Прибыв на Сатурн, Арика отправилась к нам во дворец, попросила
– Почему Арика не отдала меня какой-нибудь простой семье? Отчего перенесла из Дворца во дворец? Может быть, тогда все было бы иначе?
– Ты все равно стал бы таким, какой ты есть, а вот что стало бы с семьей, взрастившей тебя, – это уже другой вопрос. Арика поступила правильно, принеся к нам во дворец сына величайшего правителя и его царственной супруги. В иной среде ты мог бы стать чудовищем.
– А разве сейчас я не являюсь чудовищем? – Леброн смотрел на Аргона тусклыми желтыми глазами. – Разве я не чудовище?
– Ты наследный принц Сатурна, – жестко произнес Сократ, – и будешь им всегда.
– Где Ластения?
– Наверное, спит, поздно ведь.
– А она знает, что я…
– Что ты ее брат, которого она любит всем своим золотым сердцем? Конечно, знает.
Леброн встал из-за стола и прошелся по балкону. Ветер овеял ночной прохладой его лицо, растрепав смоляные кудри. Уткнувшись лбом в золотистую балконную балюстраду, Леброн спросил:
– А что с Арикой?
– К сожалению, она умерла, когда тебе было четыре года.
– А Эрайла?
– Кажется, она покончила с собой, по крайней мере, такова была официальная версия.
– Получается, никто, кроме вас, не знает, кто мой настоящий отец? – Леброн глянул на вызолоченный свечными огнями стол.
– Да, Леброн, – Сократ смотрел ему в глаза, – мы втроем и ты четвертый – вот и весь народ, которому известно, чей ты сын.
Дракула с Палачом сидели в Зале Философии Крови и передвигали фигурки по четко расчерченной доске. Живые, причудливо ряженые статуэтки постоянно пререкались между собой, порою дело доходило и до драки.
Позабыв об игре, Дракула смотрел на гипнотизирующие капли фонтана, выполненного в виде Символа Крови. Фигурки вампира устали ждать и расселись у края доски, продолжая словесную перепалку со статуэтками Палача.
– Дракула, – рассердился молодой человек, – ты ход будешь делать, или я могу поспать, пока ты размышляешь?
– А? Да, да… сейчас, – очнулся вампир.
Его фигурки немедленно заняли свои места. Дракула передвинул одну и опять уставился на фонтан.
– Дракула, с тобой так весело, что просто с ума сойти можно, – покачал головой Палач. – Очнись хоть на минуту! Эта фигура так не ходит!
– Правда? – вампир заморгал веками, внимательно глядя на доску. – Верно, как же это я перепутал.
– О чем ты все время думаешь?
– Так, ни о чем.
Дракула помолчал, передвинул еще одну фигуру и сказал:
– Я выиграл.
– Не может быть, – Палач в изумлении воззрился на доску. – Эти малявки, наверняка, все подстроили!
Он ударил кулаком, и фигурки испуганно подпрыгнули.
– Я просто выиграл.
– Может, еще партию?
– Давай, – пожал плечами старый вампир.