Аляска

Платонова Ольга Николаевна

Он таял и расплывался от удовольствия. И нисколько не помогал мне в общении с Карлом. Мишка был нужен мне прежде всего для того, чтобы сгладить возможные поведенческие ошибки Моники. Но он только сбивал меня восторженными восклицаниями и воспоминаниями о лондонских ресторанах. После каждого его выступления я не знала, с чего начать разговор со шведом. Карл смотрел на юного друга Моники с недоумением.

Когда мой ухажер вышел в туалетную комнату, я набросилась на Мишку:

– Ты что, Ефремов? Жульенов объелся?! Ведешь себя, как дурак!

Он

блаженно улыбнулся:

– Ах, Платонова, если бы ты знала, как во мне отдается вся эта красота! Это изобилие! Этот праздник! Мы с отцом в Лондоне частенько по ресторанам ходили. Я еще тогда почувствовал: я создан для этой жизни, я хочу ее!

– Красивой жизни хочешь?
– зло уточнила я.

– Да!
– с силой выдал Мишка. И уставился на меня восторженно-безумным взглядом.

Я растерялась. Для пятнадцатилетнего мальчишки столь сильная, ясно осознаваемая, четко оформленная тяга к праздному изобилию была делом необычным. Ефремов оказался психологическим феноменом. Какая-то часть его внутреннего мира получила ненормальное развитие, имела слишком большие размеры и силу...

И тут я поняла: да он просто использовал меня! Его увлечение режиссурой, актерство, авантюризм, желание сыграть со мной 'спектакль' - вторично. Все это было лишь набором инструментов достижения желанной цели - провести вечер в шикарном ресторане!

Ах, какой же он все-таки дурак!..

– Да ты наркоман...
– упавшим голосом сказала я.
– Ищи себе другую актрису! Я с тобой больше никуда не пойду!

И тут Мишка очнулся. Безумие в его глазах пропало.

– Нет, Оля!
– испуганно вскричал он.
– Ты что! У нас же все так здорово получилось! Не уходи, я буду вести себя так, как ты скажешь! Обещаю! Клянусь!

На входе в зал показалась сутулая фигура Карла Юхансона.

– Ладно, потом поговорим!
– угрожающе прошипела я.
– Карл идет! Давай сматываться! Пора уже! Действуем, как договорились!

Мишка послушно кивнул.

Когда швед подошел к столу, Моника с милой улыбкой произнесла:

– I've got to freshen myself up, Carl. (Мне пора привести себя в порядок, Карл.) I'll be back in five minutes. (Я вернусь через пять минут.) Then we'll dance again... (Потом еще потанцуем...)

И удалилась в сторону туалетной комнаты.

Мишка проводил ее взглядом, посмотрел на часы и вскрикнул:

– Oh! It's time to call my parents! (О! Пора родителям позвонить!) Carl, the telephone is in the lobby. I'll be back! (Карл, телефон в вестибюле, я мигом!)

Я ждала Мишку у выхода из 'Националя'. Мы выскочили из гостиницы, вихрем промчались до 'Интуриста' и нырнули в подземный переход.

Авантюра удалась!

Оказавшись на другой стороне улицы Горького, мы стали резвиться, как дети. Мы победно вскидывали вверх сжатые кулаки, кричали 'Ура!', хохотали и прыгали на месте. Прохожие с опаской обходили нас стороной. Потом Мишка полез ко мне обниматься. Я со смехом оттолкнула этого ошалевшего чудака:

– Ну, все, Ефремов!

Идем домой! Поздно уже!

Мы шли по вечерней Москве и бурно обменивались впечатлениями. Я полной грудью вдыхала прохладный сентябрьский воздух и радостно улыбалась. Я сыграла Монику! У меня получилось! Только было немножко жалко бедного очкарика Карла. Он хорошо обращался со мной, а теперь... Когда ему удастся снова почувствовать себя мачо? Но, успокаивала я свою совесть, Моника пробудила в нем настоящего мужчину. А это дорогого стоит!

Мишка стянул с себя пуловер и накинул его мне на плечи.

– Ты больше не сердишься на меня, Платонова?
– осторожно спросил он.

Я перестала улыбаться и строго посмотрела на него:

– Слушай, Ефремов, в тебе есть что-то ненормальное! Делаю тебе первое и последнее предупреждение. Если ты еще раз свихнешься так, как сегодня, больше не будет никаких баров и ресторанов! Скажи спасибо, что мне Монику играть интересно!
– Потом подумала и уже тише сказала: - Ты, вообще, следи за собой. Вина, что ли, пей поменьше. А то дело плохо кончится!..

Мы договорились снова пойти на поиски приключений на следующий день.

– Только в 'Интурист' нам пока путь заказан! Вполне может быть, что завтра там швед на нас облаву устроит!
– резонно заметил Мишка.
– Так что давай 'Белград' посетим!

Мы как раз дошли до моего дома. Я стянула с плеч пуловер.

– Помни, о чем я тебе говорила, - сказала я Мишке на прощанье.

– Да что ты, Оль!
– отмахнулся он.
– Все нормально будет! Договорились же!

Я, не зная почему, долго смотрела ему вслед...

Мое предостережение оказалось пророческим. Через много лет после окончания школы, мы, выпускники 10 'А' класса, собрались в ресторане. Каждый из нас, конечно, за прошедшие годы изменился до неузнаваемости. Но Мишка Ефремов не то что изменился - выглядел так, будто всю жизнь проработал на каменоломне. Неопрятный, изможденный, сморщенный, с больным взглядом слезящихся глаз... Когда я увидела его, вспомнила взлохмаченного счастливого мальчишку, скачущего на улице Горького. У меня защемило сердце. Я подошла к нему, мы разговорились. Я спросила:

– What happened to you, Misha? (Что с тобой случилось, Миша?)

Он понял, почему я задала вопрос по-английски. Слабо улыбнулся:

– Ah, Monica, life is not a performance, it's just life. Such it happened... (Ах, Моника, жизнь - не спектакль. Это всего лишь жизнь, какой она получилась...)

Он рассказал, что стать режиссером ему не удалось. После школы пристрастился к наркотикам, из-за этого несколько лет отсидел в тюрьме. Когда освободился, нормальную жизнь уже построить не мог. Влился в американскую протестантскую секту, их в России 90-х годов было пруд пруди. Стал в ней одним из самых ценных работников: уверенно рекрутировал сограждан в ряды адептов 'истинной веры'. Ему за это немного платили. Так и жил: в пустых хлопотах, скудно, с четками в руках.