Амалия
Шрифт:
По желанию матери Ааретти изучал в университете науки о земле и лесе. Но вряд ли когда-нибудь он сам мечтал заняться осушением болот и заболоченных лугов Ээвала, чтобы привести имение в образцовый порядок.
Ааретти не привлекала жизнь в деревне. Ему претили запахи пота и навоза. Он не раз беседовал об этом с Ээвой, и вместе они пытались поговорить с матерью. Но мать или не понимала, или не хотела их понять.
Амалию поражают сила и твердость матери. Горьким для нее было замужество Амалии. Отец не был ни за, ни против Таави, так по крайней мере казалось Амалии. Когда же отец добился того, что Ийккала со всеми землями и постройками было закреплено в брачном контракте за Амалией и ее наследниками, у нее создалось впечатление, что и отцу ее брак не доставил особой радости. Да и могло ли
Вместе с Таави пришли в дом Ээвала веселые рассказы и светские песни. Они приводили в восторг девушек и юношей, которые быстро усваивали и потом сами напевали запомнившиеся мелодии.
Таави, Ээва и братья начали обучать Амалию танцам. Правда, уроки проводились тайно, когда матери не было дома. Но мать редко ездила по гостям, и обучение не подвинулось дальше начальной стадии. И все-таки это успело вскружить голову Амалии. Таави расхваливал ее способности к танцам. Танцуя, Амалия забывала о своих больших ногах, грубых руках и даже о шраме. Она видела только рыжеватые, как ржавчина, вьющиеся волосы Таави и чувствовала на своей талии его руку. Несколько туров танца вдвоем сентябрьскими темными вечерами, а затем проведенная на сеновале ночь — и младшая дочь Ээвала была готова в жены батраку.
Была ли она действительно готова к тому, чтобы ее повели к венцу?
В глубине души Амалии, точно скрытая подземная вода, накапливалось в то лето желание принадлежать Таави. Она не думала и не мечтала о свадьбе, не предвидела последствий. В этом стремлении было лишь мучительное очарование, зовущая глубина омута.
Вспоминая все это, Амалия добирается наконец до ветвистой сосны. Отсюда дорога сворачивает прямо к дому. Амалия уже видит мать Таави, вернее, догадывается, что существо, которое, сгорбившись, сидит на камне и курит, — это ее свекровь. Старуха кажется совсем маленькой в своей черной мешковатой кофте, темно-серой юбке с полосатым передником и в платочке, туго завязанном под подбородком.
Свекровь, наверно, зашла узнать, не слышала ли Амалия что-нибудь о Таави. Он младший и самый любимый ее ребенок. Целую дюжину детей нарожала она в свое время, хлопотливая хозяйка избушки Тёрмя, а, овдовев, осталась с одним крошкой Таави. А когда через несколько лет господа из попечительского совета устроили Таави мальчиком в имение Ээвала, старуха вышла замуж за вдового хозяина Хукканена.
Хукканен владел пахотной землей на склоне холмов Такамаа. Три сына, две лошади, шесть коров и овцы. Амалия улыбается, вспомнив, сколько шуму подняла свекровь, когда готовилась стать хозяйкой дома. Но все равно никто уже не думал звать ее хозяйкой. Пока она была вдовой, вся деревня привыкла называть ее Старухой, — так это прозвище и осталось за ней, даром что теперь она как хозяйка ходит за собственными коровами, стирает, варит похлебку два раза в день, печет хлебы и моет избу по субботам. Впрочем, Старуха старательно подметает полы, только когда вспомнит и когда успеет, варит кофе и суррогат тоже время от времени, а усердней всего она занимается огородом, потому что больше всего любит табачок. Амалия перебирает в памяти все нелепые события из жизни Старухи, точно повторяет какой-то с детства затверженный вздор.
Старуха сидит на камне, усердно посасывая, свою трубку, клюет носом, и удовольствие лучится из всех складочек ее морщинистого лица. И только когда Амалия подходит совсем близко, свекровь замечает ее и с трудом поднимается с камня.
— Ба, велосипед поломался, вот почему ты задержалась, — говорит Старуха.
Затем она долго объясняет, как рано она подоила своих коров, чтобы успеть встретить Амалию с новостями, потому что ведь сегодня День народного обеспечения и День почты, и должны же эти господа из обеспечения так устроить, чтобы наконец отпустили Таави помочь Амалии убрать урожай. И вообще могут же они послать нам пару солдат, чтобы помочь в Такамаа. Тяжело, когда женщинам
— Говорят, приедет, — отвечает Амалия.
Старуха смотрит на нее, удивленно раскрыв рот, и снова кудахчет:
— Что это ты такая бледная, не заболела ли? Может, помочь тебе доить коров?
— Не надо.
Амалия достает из рюкзака пакет суррогатного кофе и дает Старухе, чтобы та отнесла его Кертту: Амалия обещала отдать невестке кофе сразу же, как только вернется из лавки. Сейчас для Амалии самое главное — это выпроводить Старуху как можно скорее.
Во дворе мычат коровы: услышали голос своей хозяйки. Амалия торопливо рассовывает содержимое рюкзака по полочкам в чулане, выпивает ковшик воды и переодевается для дойки. Работа успокаивает Амалию, к ней возвращается самообладание. А при дойке Торстикки она даже поет:
Я хозяйская гордая дочка...Торстикки определенно нравится пение Амалии — она поворачивает голову и трогает руку хозяйки шершавым языком. Торстикки трудно доить: ей в это время непременно надо петь. Так уж она приучена, ни за что не даст молока молчаливой доярке, начнет капризничать, вертеть хвостом и в конце концов перевернет подойник. Из всех коров Амалии только Торстикки бодлива. Она любит, чтобы с ней обращались ласково, пели ей, уговаривали.
Во время «зимней войны» [1] Амалия часто брала с собой в хлев Антти. Ребенок боялся оставаться один в избе. Здесь, в хлеву, Амалия, чтобы развлечь мальчика, рассказывала ему сказки о Торстикки и о лесных людях. Постепенно она и сама стала верить, что Торстикки — особенная, необычная корова. Но одно безусловно: молока Торстикки дает больше, чем любая из ее восьми коров. Амалия любит именно здесь, на скотном дворе, обдумывать важные хозяйственные дела. Никогда, как бы она ни устала, ее не раздражает эта работа, наоборот, она делает ее с удовольствием.
1
Имеется в виду война зимой 1939—1940 годов.
И вот теперь, после дойки коров, когда к Амалии вернулось хорошее настроение, она пошла мыться в курную баню. Невестка и свекровь еще моются, а дети уже ушли. Они обещали приготовить к приходу старших кофе: его сварит Эльви, а Антти достанет бутылку сливок из колодца.
Вскоре Амалия остается в бане одна. Она выливает два ковшика воды на раскаленные камни и вся сжимается, когда пар, сначала взметнувшись кверху, обступает ее со всех сторон. Кажется, будто совсем не стало воздуха. Амалия открывает отдушину и начинает мыться. Нелегко промыть густые волосы в маленьком деревянном ушате, но вот наконец это сделано. Амалия взбирается на полок, закрывает отдушину, снова поддает пару и хлещет себя веником по спине и бедрам. Попарившись, она льет на себя холодную воду. Вода плещется по полу, печка шипит, когда на нее падают брызги. Раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, завернутыми в толстое льняное полотенце, спешит Амалия к послебанному кофе.
Лунный свет льется прямо в окна избы. Едва Амалия открывает дверь, навстречу ей бросается Антти с белым малюсеньким котенком в руках:
— Мама, мама, смотри, что мне подарили!
Амалия отступает и поднимает руку, как бы защищаясь. Она не хочет даже коснуться котенка.
— Когда? — испуганно спрашивает она.
Светлые волосы Эльви блестят в лунном свете. Рядом с Эльви на подоконнике так же сверкают цветы бальзамина. Шея Эльви, тоненькая, точно стебелек цветка, вытянулась вперед.