Амалия
Шрифт:
— Вы, вероятно, очень поторопились сегодня с утренней дойкой...
— Поторопилась, поторопилась, — отвечает Старуха, наливает кофе на блюдечко, дует на него и продолжает: — Пошел мой Хукканен в деревню искать себе помощника. Не идет у старого жатва, как надо бы... Вот смотрю я на Таави... — Старуха поглядывает на Таави, прихлебывая кофе, и вдруг восклицает: — Ты еще и на поле не ходил!
Амалия наливает Старухе еще чашку и отвечает за Таави:
— Вчера он работал допоздна.
— А сегодня водки напился, — спешит добавить Антти.
Амалия дает сыну пшеничный сухарь и говорит:
— Пей поскорее кофе да сбегай в Ээвала, узнай, прошла ли голова у тети Кертту.
Но Старуха оживилась:
— Таави уже и водки попробовал!.. — И пошли Старухины причитания: нарушил дни прощения...
— Слушайте, мамаша! Напрасно вы мне расписываете этот ваш судный день. Я уже не один такой судный день пережил и сам видел, как мой товарищ вознесся на небо. Не знаю только, досталось ли ему блаженство рая или муки ада.
Сказав это, Таави встает и уходит. Некоторое время, пока он стоит во дворе, осматривает косу, пробует ее лезвие, еще слышится его посвистывание.
Потом Таави отправляется косить межу брюквенного поля. На борозде сидит заяц в рыжеватой шубке и грызет листья. Таави свистит, заяц приподымается и прислушивается. Минуту он сидит на задних лапках, подняв уши. А потом скачет к лесу. «Легко подстрелить, — думает Таави. — Если б было ружье...» Но Таави не жалеет, что заяц умчался в лес. «Пусть грызет листья брюквы, хватит этих листьев и зайцу». Хотя Таави не раз бывал на охоте, но никогда не увлекался ни преследованием зверя, ни стрельбой... Он не любил стрельбы. И когда Таави отправлялся на эту войну, у него тоже не было никакого желания стрелять. Еще в «зимнюю войну» он был сыт этим по горло. Таави не любит грохота орудий, не любит закапываться в землю, у него вызывают отвращение самые запахи войны... То ли дело точить косу свежим утром, когда небо обещает солнечный теплый день, а хлеб ждет своего косаря.
Весь отпуск проходит в непрерывной работе. Каждый день топится баня или в Ийккала, или в Ээвала. Топить баню помогает Кертту. В полевых работах от нее помощи столько же, сколько от Эльви или от Антти. Тем не менее и она, и дети проводят на поле часть дня. Амалия одна управляется со всеми женскими работами и все-таки успевает еще помогать в поле. Не хуже мужчины орудует она вилами, нагружает возы, вяжет снопы.
Но сейчас Амалия работает не так увлеченно, как прежде. Таави, правда, перестал ершиться, но какое-то отчуждение возникло между ними.
У Амалии плохое настроение. Она не находит примирительных слов, которые сделали бы их снова близкими, как до войны. Амалия не может найти этих слов. Ей мешает злоба и зависть к изящным, красивым женщинам. У этих женщин мягкие руки, темные брови, развевающиеся локоны. Они легко прохаживаются по городским улицам в цокающих каблучками туфельках, в нарядных платьях, с хитрым выражением лица.
Амалия изучает свое лицо в маленьком, висящем на стене зеркальце, но в нем все предметы становятся желтыми, даже белый платок кажется желтым, а цвет лица — как у больного желтухой. Однажды в детстве Амалия болела желтухой. Тогда братья дразнили ее, говоря, что эта болезнь возникает от злости, а вовсе не от простуды, как уверял доктор. Амалия смотрит на свои костлявые, с мозолистыми ладонями руки, распахивает поношенное ситцевое платье и пугается своей некрасивости. Она знает, что зеркало искажает, но это не помогает ей. Сейчас она чувствует то же, что человек, который хочет вырвать больной зуб, как бы мучительно это ни было.
Она словно слышит пение матери:
Я моль ничтожная, Я червь ползущий...Что, если бы и мать так страдала, как она, от своей худобы и крупного роста? Мать, наверно, приняла бы это как тяжкий крест, который надо безропотно нести всю жизнь, полагаясь на милосердие божие. Амалия никогда раньше не задумывалась о внешности матери — красива она была или безобразна. Нет, мать не могла быть безобразной. Ведь говорили же, что Ээва и Ааретти именно от матери унаследовали правильные черты лица и красивые темные глаза. Видно, горькие песнопения
С мыслью о лучших днях, с надеждой укладывает Амалия сейчас в рюкзак мужа одежду и провизию. Пришло утро — и Таави пора снова в дорогу. Амалия не забывает положить пачку кофе и полученные по своей карточке сигареты. Свои сигареты Таави за время отпуска уже почти докурил. Но Амалия будет еще получать табак по карточкам и посылать в адрес полевой почты, как посылает она Таави мясо и масло. Пожимая руку мужа на прощанье, Амалия молча улыбается и чуть-чуть бледнеет. Таави гладит волосы Антти и обещает мальчику в следующий отпуск привезти настоящий военный финский нож.
Все то, о чем надо было супругам поговорить, осталось невысказанным. Говорили об уборке урожая, об осенней вспашке, о молотьбе, о скоте. На первом плане было хозяйство — хлеб насущный. О чувствах, о своих отношениях они молчали — боялись говорить.
5
Амалия колет дрова во дворе Ийккала. Земля уже прихвачена морозом, небо совсем серое.
Сын с утра в школе. Амалия не может больше оставаться в избе. Там угнетающая тишина, а белая кошка на печи кажется ей привидением. Кошка уже надоела Антти. Он не прочь отдать ее Старухе, только бы Старуха согласилась. Но сегодня Амалии не хочется видеть свекровь. Она чувствует, что именно сейчас она не может выслушивать Старухиных вещих снов и предчувствий, без которых та не обойдется. Трудно разубеждать и успокаивать Старуху. Да и самой Амалии сегодня не хватает веры в то, что все кончится хорошо. Таави ничего не пишет. Неизвестно, получил ли он посылки. Амалия послала ему на фронт продукты и табак. Обычно Таави благодарил за посылки, и ей всегда было приятно знать, что ее гостинцы прибыли по назначению.
Амалия думала о муже, думала и пряла, чесала черную шерсть и белую. Мысли стали стертыми, слишком долго они пробегали по одному и тому же кругу. Сегодня она устала от жужжания прялки, самый воздух избы стал ей отвратителен. И эта расчесанная шерсть, сложенная у печки в корзинах из дранки, казалась ей пустым, нестоящим делом. Ей нужен был свежий воздух и такая работа, которая заставила бы ее забыть все тяжкие мысли. Поднимая топор, Амалия смотрит на открытое поле по ту сторону шоссе. Она видит велосипедиста в широкополой шляпе. Он сворачивает на дорогу к Ээвала. Сейчас там Кертту, наверно, дает урок своей Эльви. Хорошо Кертту заниматься с дочкой: она училась в университете и готовилась к тому, чтобы стать учительницей... Широкополая шляпа... В этом приходе такая только у пастора. Должно быть, он приехал в Ээвала с каким-нибудь сообщением, а может, просто так, в гости. Он ведь близко знаком с Пааво. Спокойный человек этот пастор, медлительный, молчаливый. Здешние ревнители веры даже упрекают его в излишней мягкости.
Сильным ударом разрубает Амалия надвое кривую чурку и бросает половинки в кучу дров. Выпрямившись, она видит Кертту и пастора, которые сворачивают на дорогу к Ийккала. Амалия приглядывается к идущим. Кертту как будто вытирает платочком нос и опирается на пасторскую руку. Другой рукой пастор ведет свой, велосипед. Тут Амалия замечает, что Кертту идет с непокрытой головой, а кончик носа у нее покраснел. Амалия кричит наставническим тоном:
— Неужели ты, Кертту, не можешь запомнить, что у нас нельзя ходить с непокрытой головой? Опять ты заболеешь!