Амалия
Шрифт:
На лице пастора появляется грустно-умильное выражение, когда он видит высокую костлявую Амалию., На ногах у нее старые сапоги, на голове развевается полинявший от стирок цветастый платок, а на руках большие рабочие рукавицы.
— Может быть, мы зайдем? — предлагает он Кертту.
Амалия, спохватившись, убегает в избу, оставив дверь открытой. И едва успевает она повесить на вешалку свои рукавицы, как входят Кертту с пастором. Тогда Амалии становится ясно, что известие пришло именно к ней. Она оборачивается к Кертту и спрашивает:
— Кто?
Она и так уже знает, чувствует, что это Таави, хотя ведь
— Таави, — отвечает Кертту.
Пастор рассказывает, что сегодня утром он получил список погибших из его прихода. Кертту просит пастора сесть, но у священника нет времени. Еще в два дома он должен успеть сегодня отвезти эту скорбную весть. Амалия смотрит на пастора, словно недоумевая, наконец она протягивает ему руку и кивает головой.
Кертту сидит на скамье у стены и плачет. Амалия села у печи, уставилась на свои сапоги и бессильно опустила большие руки. Распахнув дверь настежь, вбегает Антти и кричит:
— Пастор помчался на велосипеде по шоссе, как черный дьявол!
— Не надо, не надо, Антти, — просит Амалия. — Пастор заходил сюда. Он сказал, что папа Таави больше не приедет в отпуск.
Кертту поднимается, чтобы уйти. Встает и Амалия, она ставит на печь корзину с шерстью и начинает разводить огонь в очаге.
— Не придешь ли ты сегодня вечером к нам вместе с Эльви, — говорит она Кертту, кивая головой в сторону Антти.
У Антти насуплены брови. Он сидит теперь на скамье, подперев маленькими кулачками щеки и уставившись в одну точку. Даже шапки не снял, а школьная сумка все еще висит на плече.
Кертту спешит домой. Выйдя на шоссе, она слышит доносящееся из Ийккала жалобное песнопение. И раньше Кертту слышала, как поет Амалия, слышала и духовные песни, но теперь это звучит иначе. Кертту потрясена. Она вспоминает крики осла в долине Луары, где они с мужем были во время свадебное поездки. По крайней мере Пааво тогда сказал, что этот ужасный голос — крики осла. Кертту спросила, что же происходит с ослом, почему он так кричит. Пааво только усмехнулся. Иногда он не отвечает на ее вопросы. Теперь она уже привыкла к этому. Но тогда она плакала до поздней ночи, так ей было обидно и страшно. Кертту скучает по мужу. Она чувствует себя беззащитной. Амалия так страшно поет.
Вечером прояснилось. Показались звезды. Кертту и Эльви идут в Ийккала. Пения больше не слышно, Из трубы прямо к небу поднимается дым, в нем кружатся искры — красные звездочки в черном. Услыхав шаги во дворе, Амалия отворяет дверь избы. Тарелки с золотыми ободочками, высокие бокалы, ножи и вилки, доставшиеся Амалии в наследство, — все уже расставлено на новой, еще жесткой льняной скатерти. Жаркое из баранины шипит в хлебной печи, и запах жареного заполняет избу. Вареные очищенные картофелины и нарезанные кубики брюквы разложены по чашкам и залиты прозрачным бульоном. Вода для кофе греется на очаге. Огонь ярко пылает, дрова потрескивают, сыплются искры.
Смущенные Кертту и Эльви вешают свои пальто на вешалку. Эльви с красными от слез глазами кажется напуганной. Она подходит к Антти и гладит его аккуратно причесанные волосы. Антти одет в праздничный костюм и выглядит серьезным, он смотрит на Эльви и Кертту, словно это незнакомые и очень далекие существа, которых едва можно разглядеть. Амалия подкладывает в очаг дров. Она просит Кертту последить
Амалия возвращается из хлева и проходит в свою комнату. Там она умывается, причесывается и переодевается в черное платье. В этом же платье она венчалась с Таави. Теперь платье ей велико, она чуть не спотыкается, наступая на подол. Амалия удерживается за косяк двери и останавливается на пороге. Она окидывает взглядом накрытый стол, смотрит на Антти, Кертту и Эльви, скрестив руки, произносит «Отче наш» и затем садится к столу на место хозяина.
6
По краям шоссе высятся снежные валы. Погибших воинов Такамаа хоронят в воскресенье, после церковных церемоний. Священник читает свое благословение, и над могилой гремит ружейный залп. Мороз такой, что песня застывает на губах провожающих.
Вдруг кто-то из толпы кричит:
— Они не в вере умерли!
Священник не слышит замечания или делает вид, что не слышит. Не снижая тона, поет он погребальную песнь:
Всех настигает, уносит смерть...Напев поднимается ввысь над сугробами кладбища, устремляется в небо, точно дым одинокой, затерянной среди болот избушки в морозное утро.
Похоронный кофе будут пить в большой избе Ээвала. Амалия уже несколько дней подряд протапливала обе избы и все комнаты дома. Старые постройки Ээвала совсем обветшали, тепло уходит и в окна, и в щели нижних, подгнивших бревен. Гости собираются в старой, большой избе, здороваются, пожимают друг другу руки. Бревенчатые стены внизу, под лавками, все-таки покрыты инеем, как ни старалась Амалия топить. Собравшихся угощают настоящим кофе. После первой чашки гости отогрелись, и просторную избу заполняет говор.
Старуха сидит на высокой скамье против окон, рядом с Хукканеном. Ноги ее не достают до пола и беспомощно болтаются. Подол длинной юбки колышется, подобно черным крыльям. Старуха надела на себя воскресную юбку первой жены Хукканена. Юбка так длинна, что приходится придерживать обеими руками. Первая хозяйка была гораздо выше Старухи. Передник свой Старуха оставила дома, вместе с трубкой. Теперь она сидит с распухшими от слез глазами, сложив шишковатые, ничем не занятые руки на круглом, как мяч, животе, клюет носом и беззвучно шевелит губами. Но зато Хукканен разглагольствует без умолку. Говорит он о погоде и о небесных знамениях, о безумии господ и о мировых войнах, о большой комете, посланной как предупреждение перед обеими войнами. «Но они не верили знамению, эти господа, эти высокоученые ничтожества». Длинным плевком на добела выскобленный Амалией пол Хукканен словно подкрепляет свое заявление. Пастор в течение всей этой проповеди Хукканена беседует с хозяевами Такамаа и словно ничего не слышит. Он знает, что у старика три сына на войне. Здесь это знают все. Знают также, что двое из них еще до войны ушли от отца, возмущенные его чудовищной скупостью.