Амалия
Шрифт:
Тетушка Ийда хлопочет возле гостей, наливает всем кофе. Антти тетушка кормит все время печеньем и кусочками сахара, будто хочет этим отвлечь мальчика от его горя. Амалия в своем черном платье ходит медленно по избе. На голове у нее черный воскресный платок матери. Пааво и Кертту приехали накануне и останутся здесь до завтра. Ээва тоже приехала, но она уезжает сегодня же вечером, с последним автобусом. Ааретти и вовсе не нашел времени приехать. Оказывается, и дела в тылу могут быть неотложными в военное время. Дочери Ээвы по-прежнему в Швеции, а сама она занята делами союза «Лотта-свярд». На ней парадный костюм «Лотты», изящные сапоги на высоких каблуках. Амалия рядом с сестрой кажется совсем тощей, точно тень в слабо освещенной избе. Висящая под матицей керосиновая лампа с широким абажуром освещает лишь середину избы, а расставленные на столе свечи домашнего изготовления больше трещат, чем светят. Запах сала, идущий от свечей, смешивается с запахами самосада и кофе.
Пааво ходит среди гостей как хозяин. Знакомые с детства люди сидят и вокруг
Когда разошлись гости, родственникам, приехавшим издалека, подают ужин на краю торжественно убранного стола. Тетушка Ийда приносит новые трескучие свечи и собирает поминальный ужин. Ээва сидит за столом между Пааво и Амалией. Времени у нее в обрез. Через час двадцать минут, согласно расписанию, мимо Ээвала должен пройти последний автобус.
Антти после похорон всю дорогу плакал. Мальчик испугался выстрелов и множества людей, одетых в черное. Пока гости пили кофе, тетушка отвела мальчика в комнату Кертту, уложила в постель и тепло укрыла. Теперь он спит крепким сном.
Пааво спрашивает у Амалии:
— Может быть, ты, Амалия, и в эту зиму управишься с делами в Ээвала? Тебе ведь не так уж трудно вывезти из лесу готовые штабеля и присматривать за ними.
— Конечно, Амалия позаботится, — уверяет тетушка. — Ведь твой участок совсем рядом с лесом Амалии. Хороший, крупный лес у вас обоих. Ээверт осматривал эти угодья. От порубок они не пострадали. Там можно было бы наклеймить много деловых стволов.
Тетушка кладет на тарелку Амалии печенку в молоке и предлагает другим. В Ийккала к поминкам зарезали отпоенного теленка, и тетушка вкусно приготовила печенку. Амалия ест неохотно, и Кертту смотрит на нее как на тяжелобольную. Когда Амалия получила известие о смерти Таави, она вела себя, по мнению Кертту, совсем как сумасшедшая. Кертту рада была, что смогла уехать к мужу. Но она не решилась взять с собой Эльви в город, подвергающийся опасности. Девочка осталась у Амалии в Ийккала. Пааво обещает Амалии, что завтра перенесет к ней приемник из Ээвала. Он даже привез с собой новый аккумулятор. Теперь мать и сын смогут послушать, что творится в мире. По лицу Амалии пробегает тень улыбки, но она ничего не говорит. Весь день она ничего не говорила. Ее угнетает мысль — как развлечь сына; ведь если Эльви уедет, мальчик останется один, и теперь уже нельзя сказать ему, что отец вернется.
В тот день, когда Таави мальчишкой появился в их имении, Ээва получила свой первый велосипед. Амалия каталась тогда на сестрином велосипеде, описывая большие круги во дворе Ээвала. Сегодня, в день похорон Таави, Амалия целый день кружила по этому же двору. Тетушка хозяйничала в Ийккала, пекла хлебы и готовила поминальный ужин. Амалия же дома пробыла недолго, только подоила коров. Зато в Ээвала ей досталось. Много охапок заледенелых дров принесла она, чтобы натопить печи Ээвала, мыла потолки и стены, скребла полы. Она так устала от работы, что, кажется, даже забыла, ради чего она все это делает. Старый, вязанный из тряпочек половик в комнате матери напомнил ей и желтое девичье платье Ээвы, и синие рубашки ее братьев, и множество темных полосатых передников матери, изношенных и пущенных на половики. Готовя Ээвала к приему гостей, она вспомнила свое девичество, молодость братьев и сестры, годы, когда еще родители были живы. Все сколько-нибудь пригодные тюфяки она взбила и привела в порядок. Сколько постелей она приготовила для гостей — это Амалии даже трудно вспомнить. Во всяком случае, Ааретти с женой она мысленно поместила в спальню отца и матери. Это и теперь еще самая теплая комната Ээвала, и Амалия решила, что горожанке, жене Ааретти, там будет хорошо. Для Ээвы она постелила в их прежней девичьей комнате и принесла синее одеяло, которое мать дала ей выстегать, когда купила машинку, чтобы шить приданое для Ээвы.
Но теперь и Ээва не укроется ее синим одеялом, и Ааретти с женой не будут пить утренний кофе в родительской спальне. Ну и пусть. Она ведь все равно совсем не умеет разговаривать с теперешней Ээвой, наверно, не сумела бы говорить и с Ааретти, хотя они и казались ей такими близкими, когда она убирала комнаты к их приезду. На столе потрескивали свечи, а на потолке, над широким абажуром, притаилась тьма. Амалии кажется, что оттуда на сидящих за столом спускается темнота, словно сажа из коптящей лампы. Амалия смотрит на лампу: стекло прозрачно, и огонь внутри него кажется живым золотом. Она переводит взгляд с лампы на сидящих за столом. Ээва рассказывает о своих дочерях. Пааво поглядывает на нее искоса и замечает:
— Не слишком ли ты хвастаешься своими успехами? Говоришь, и дочерей вовлекла в свою деятельность? По-моему, ты преувеличиваешь. Вероятно, им в Швеции живется неплохо, но...
— Ну ладно, оставь. Я просто пыталась немного оживить беседу. Вы все молчите, как умирающие.
Она встает из-за стола и прощается; подойдя к Амалии, она обнимает ее за плечи.
Утром, почти на рассвете, Пааво принес в Ийккала радиоприемник. С помощью Антти он приколотил для него полочку на стене, вывел на крышу антенну,
3
Ахо Юхани (1861—1921) — финский писатель, способствовавший формированию и развитию национальной реалистической литературы Финляндии.
4
Линнанкоски Иоханнес (1869—1913) — финский писатель, в романах которого показано проникновение капитализма в деревню.
5
Алкио Сантери (1862—1930) — финский писатель и общественно-политический деятель.
— Неужели ты думаешь, что я это пойму?
— Конечно, ведь это же чистый финский язык, — спокойно отвечает Пааво. — Тут каждое слово по-фински. Если эти книги тебе не понравятся, выбери себе из библиотеки Ээвала другие. Там есть и научно-популярные, есть и поэзия. Эйно Лейно [6] и Ларин-Кюэсти [7] тебя, наверно, увлекут.
Амалия слишком возбуждена. Она продолжает:
— Как ты можешь говорить, что я все понимаю на чистом финском языке! Вчера я даже не поняла ни слова из того, что говорил священник. И что за молитвы пели... А может быть, это даже и не молитвы... Я даже не знаю, кого хоронили в этих гробах! Они стояли на носилках, а крышки их были плотно привинчены... И тот гроб, на котором стояло имя Таави, тоже был наглухо закрыт.
6
Лейно Эйно (1876—1926) — финский писатель, пользовавшийся сюжетами и приемами народного творчества.
7
Ларин-Кюэсти (Каарло Кюэсти Ларссон; 1873—1948) — финский поэт, драматург, новеллист, автор рассказов из народной жизни.
Тут голос у Амалии срывается, и она с плачем бросается на кровать. Молча смотрит Пааво на плачущую сестру. Он ждал этих слез, ждал с надеждой. Он садится на край ее постели, поворачивает к себе заплаканное лицо сестры и вытирает его своим большим носовым платком. Вытирает так же, как утирал слезы Амалии, когда маленькая сестренка расшибла себе лоб на пороге хлева.
7
Война кончилась. Амалия услышала это по радио. Пришла послушать известие и Старуха, зашли и вовсе незнакомые люди, которые увидели антенну над крышей Ийккала. Множество разных слухов идет отовсюду, и лишь по радио можно узнать, каково же действительное положение дел. Амалия остерегается принимать участие в разговорах. Споры разгораются, мнения расходятся — война так или иначе коснулась многих. Амалия тоже пострадала от войны. Но все-таки она хоть осталась на месте. По-прежнему Старуха частенько наведывается в деревню. Она пересчитывает всех погибших воинов их общины, точно какой-нибудь заштатный статистик. Уцелели сыновья Хукканена — все трое. «Это знак свыше», — вздыхает Старуха. Правда, после смерти Таави она избегает говорить о страшном суде. Слишком уж больно задело ее, когда во время похорон Таави кто-то крикнул: «Они не в вере умерли!» На обратном пути из деревни она обычно заходит в Ийккала — отдохнуть, выкурить трубочку и подумать о своем «младшеньком». Вздыхая, Старуха присаживается на скамью у теплой печи, потирает узловатые руки и выдумывает разные случаи, которые вполне могли бы привести Таави перед смертью на путь веры. Затуманенными глазами умоляет она невестку поддержать эти фантазии. Амалия слушает, затем говорит, успокаивая:
— Нельзя тревожить умершего ни речами, ни мысленными заклинаниями. Ведь живым лишь одно известно: усопшего благословили на вечное упокоение.
— Благословили, благословили, — кивает головой Старуха, и Амалия не понимает, хочет ли она этим благословить сына или снова думает о том, что ее мучает.
Выпив кофе, Старуха становится веселее. Она расспрашивает о новостях и сама рассказывает, что где слышала. Амалия отвечает на вопросы, снова и снова наливает кофе и под конец наполняет кисет Старухи самосадом. Свекровь прощается, пожимая обеими руками «руку дающего», и затем ковыляет за холмы, к своему дому.