AMOR
Шрифт:
Он был рассчитан на высокий рост: размер головы, размер плечей, длина рук, сильных. Его черты — высечены резцом мастера. Это лицо со статуи. Но — живое! Калека и красавец. (Красавец, они говорят, как смешно!)
…Неужели они расстались в тот вечер? Расстались? Но ведь он только её и ждал, всю свою юность… Р а с стал и с ь! Но ведь это — до завтра, а завтра, понимаете ли…
Завтра — не человек: музыка! Не разговор — лов мыслей и чувств. На лету! Дыханьем восторга! Уж не разнять рук…
Ника — первая женщина в его жизни. Но ведь он её и ждал так давно!
Ночи и вечера в каком-то далёком доме, "доме Воод", приморском. Комнату отбирают, и Леонид на своих
Он знает, что она с ним не будет "навек": оторвется, превозможет (но — никогда не заменит. Измена — будет, замены не может быть). Но она с ним. Он — счастлив!
На работу, с работы — вместе. Медленный путь с калекой через улицы города. Гололедица. Метель валит с ног. Падает. Она силится поднять его — и не может. Падает вновь и вновь. Спокойный голос, лицом ко льду:
— Ника, оставьтеменя! Если любите. Я не хочу, чтоб вы мучались!(Как убедителен…) Я привык.Ведь это всю мою жизнь.А вам — внове. Ничего нельзясделать! Я так счастлив — зачем мне, идя с вами, переживатьэто унижение?(Медленно каждое слово.) Одному мне — легче, даже совсем легко! понимаете? Вы идите,а я доползу, потихоньку. Я встану, не бойтесь, вот видите — я уже стою!У меня очень сильные руки…
Но она плакала, целовалаэти руки, умоляла не гнать её, замолчать. Тогда он улыбнулся, как старший, крепко взял её руку — и они вместе с трудом дошли.
Сидеть он не мог, бедренные суставы срослись. Он или полулежал, отклонившись назад, опираясь на локти, или стоял, наклонясь вперёд, опираясь на палку. Шли вечера и ночи. Она в нем родила и воспитала мужчину. Она была ему — всем. Быть друг без друга — томились, как бы болели. Встретясь — радовались до недр. Вдвоём был покой от всего. Все было совершенно понятно. Упоенью не было конца!
Стихи Леонид понимал, как будто каждая строчка им написана. Их приносил старокрымский Володя. Стихи, хлеб. Колол дрова. Керосина не было — ни ламп, ни свечей. Володя соорудил "Семисвечник" — в жестянке семь фитилей, и они выдвигались. Принес флакон керосину. Сережа боготворил Леонида. Как все. И ещё друг его приходил — Ваня Морозов (с ним обедали по талонам в "Астории"). Он был библиотечный работник. Стали бывать вчетвером. (Нике вспоминался, как "вечный возвращенец" Ницше — Глеб, его два друга, она. Тому назад более восьми лет. У камина, вино.) Нет, вспоминать не надо.
От тех истинных дней с Леонидом — струилась тоска. А ты все ещё стараешься, во дворце Снежной твоей Королевы, сложить из льдин слово "Вечность"? Какой мой… Нет, не Герда я твоя, андерсеновская, я не жду тебя! Все складываешь то огромное слово — и не можешь сложить? И все — каешься? А я вот — не каюсь: волна смывает волну! Но я люблю вспоминать сказки! Любимая Глеба была "Ледяница", там был мальчик Руди… Дева льдов. А ты все ещё — "Снежную Королеву"?
Часть VII
ПРЕОДОЛЕНИЕ
ИЗ ЖИЗНИ НИКИ.
ГЛАВА 1
ИСКУШЕНИЕ ОЧАГОМ
— Нельзя так жить, как я жила! — говорит себе Ника. — С такой же силой, как я тянула навстречу любви — руки, с такой же силой пора их себе — скрутить. Преодолевать эти чувства! Перестать слушать только себя — на другие сердца оглянуться! Разве я не разорвала сердце Леониду, когда оставила его? Хватит! надо иначежить! Следить за собой ежечасно! Работать, растить сына! Иметь трезвыедружбы. Тогда в ответ на волевой шаг дня — зазвучит в душе иная музыка… И она даст силы — на все!
В звуках музыки, вспыхивает иногда голос Анны — жара, миражи, метет полова с армана, — и одиноко стоит дерево на самом краю земли… И вдруг — из Парижа — письмо: до болизнакомый почерк, родной — Андрея, узкие буквы, перо рондо — и там его нашел — родное! Это был перечень пережитых мук на чужбине, немыслимых для рассказа. Безработица, кризис, болезни, несколько операций лица (гайморит), безденежье — и сомненья, не был ли грехом неоплатным союз с Анной… Она без конца мучается судьбой мужа! А о Нике — бесконечно благодарная память о всесильном возрождении после мук ревности и собственничества с той первой подругой, отдохновения перед новыми муками возмездияна чужбине…
Затем уж не испытание просто, а само Искушение входит в дом: ученик отца, теперь пожилой профессор, классик, привороженный её умом, её убеждениями, начинает бывать у нее. Он знал её ребенком. Между ними — поколенье. Он сед. Он сед и прелестен. Vieux-beau [33] . Бездна ума, воспитанья, изысканности (недаром учился в Греции…) Но — язычник, но — словесный гурман. Ночи бесед.
(Есть всегдаодин миг, и не виноват искушающий, тыдаёшь на него согласие!) Когда этот миг наступил — не подняв глаз (а он только ждал — жеста, слова…), свернула и то, и другое. Проводила его до дверей. Было три часа ночи.
33
Старик–красавец (фр.).
Но был незримый час Вечности. Перед нею она была права. Дома его ждала жена, тревожилась, что поздно. Урывать, воровать у жизни радость общения? Ради своейсладости? Как с Евгением? Нет! Ради достоинства человека — эту сладость отвергнуть. А жизнь продолжала свое: колдовать… Новый друг. К ней на четвертый этаж подымался старый земский деятель, журналист, старец.
Под деревьями дома отдыха началась их дружба. Как молодой он вошёл в её жизнь. Ввёл её в свою семью. Жена — старушка, тонкая, умница, очень больная, отзывается во всю мощь сил. Ника дружит с ними.Множество их детей — ей чужды (почти её поколение — у младших). Её приходы к ним, редкие (много работы)— им праздник. А ей — в ней уже началась смута.