Ангел-хранитель
Шрифт:
Я спустилась вниз. Льюис стоял у окна, очень довольный. Он поспешил налить мне кофе. В глазах у него было умоляющее выражение, появившееся после убийства Маклея: взгляд ребенка, который хочет, чтобы ему простили гадкую шалость. Я тотчас же приняла неприступный вид.
— Сегодня невозможно идти на студию, — сказал он весело. — Ни одна дорога не действует. И телефон тоже.
— Прелестно, — заметила я.
— К счастью, я вчера у Тоджи купил два бифштекса и кексы, как вы любите, с фруктами.
— Спасибо, — произнесла я с достоинством. Но я тоже была довольна. Можно не ходить на работу, сидеть в халате и есть восхитительные
— Пол, наверное, разозлился, — сказал Льюис. — Он ведь хотел на выходные съездить с вами в Лас-Вегас.
— Ну, это от нас никуда не уйдет, — ответила я. — К тому же я хочу дочитать книгу. А вы что будете делать?
— Поиграю на гитаре, приготовлю вам поесть, потом можем что-нибудь выпить.
Он сиял от радости. Я на весь день принадлежала только ему. По этому поводу он, должно быть, ликовал с самого утра.
Я не смогла удержаться от улыбки.
— Ну что ж, играйте на гитаре, пока я читаю. Радио и телевизор все равно не работают.
Кстати, забыла сказать, что Льюис иногда брал гитару и наигрывал какие-то странные, грустные мелодии. По-моему, он сочинял их сам. Я забыла, потому что вообще не очень увлекаюсь музыкой.
Он взял гитару и провел рукой по струнам. На улице бушевала буря, а я попивала крепчайший кофе в компании моего ласкового убийцы. Было так спокойно и хорошо, что хотелось замурлыкать. Как мало нужно для счастья, просто удивительно! Суетишься, бьешься, защищаешься, и вдруг — бац! — счастье падает как снег на голову, и забываешь про все неприятности, радуясь каждой минуте и каждой мелочи.
Так прошел день. Льюис, слава Богу, разрешил мне самой приготовить еду, играл на гитаре, я читала. Я с ним совершенно не скучала, он был тихим и ласковым, как кошка. А Пол частенько меня раздражал. Я даже не могла представить себя с ним в подобной обстановке. Он бы обязательно начал чинить телефон, привязывать «роллс», закрывать ставни, помогать мне писать сценарий, говорить о знакомых, заниматься любовью или делать еще что-нибудь… Действовать. А Льюису на это наплевать. Дом мог бы уплыть, как Ноев ковчег, — он продолжал бы задумчиво играть на гитаре. Да, если подумать, этот день, проведенный в эпицентре тайфуна по имени Анна, оказался удивительно чудесным и тихим.
Ночью буря усилилась. Зловеще хлопали ставни, за окном ничего нельзя было рассмотреть. На моей памяти в наших краях еще не случалось ничего подобного. Время от времени «роллс» бился об стену или об дверь, как громадная злая собака, просящаяся в дом. Мне стало страшно. Я находила, что Бог, несмотря на Его бесконечную доброту, в последнее время относится ко мне слишком строго. А Льюис, конечно же, был в восторге, и мой испуганный вид его откровенно забавлял. Слегка раздраженная, я рано ушла к себе, приняла снотворное, что уже вошло у меня в привычку (и это после стольких-то лет, проведенных без единой таблетки), и попыталась заснуть. Бесполезно. Ветер выл, как стая голодных волков, дом трещал со всех сторон, а к полуночи он просто закачался. Прямо над моей головой сорвало часть крыши, и на меня полилась вода.
Я закричала и инстинктивно засунула голову под подушку, потом вскочила, выбежала из комнаты — и упала в объятия Льюиса. Было совсем темно. Он потащил меня за собой, и я ощупью
Льюис сорвал одеяло с постели и стал меня им вытирать. При этом он приговаривал тоном кучера, успокаивающего старую больную клячу: "Ну, ну… ничего… все пройдет… " Потом он отправился в кухню за бутылкой виски, освещая себе путь зажигалкой, и вернулся абсолютно мокрый.
— В кухне полно воды, — сообщил он бодро. — В гостиной плавают кресла и диван. Эта чертова бутылка тоже плавала, а я за ней. Мебель выглядит ужасно забавно в такой необычной обстановке. Даже холодильник, такой большой и глупый, изображает из себя поплавок.
Мне это не показалось забавным, но я понимала, что он всеми силами пытается меня подбодрить. Мы дрожали в темноте, сидя на его кровати, закутанные в одеяла, и пили прямо из бутылки.
— Что будем делать? — спросила я.
— Подождем, пока рассветет, — сказал Льюис спокойно. — Стены крепкие. Вам нужно лечь в мою постель и поспать.
Поспать… По-моему, он окончательно спятил. Однако от страха и виски у меня закружилась голова, и я растянулась на кровати. Он сидел рядом со мной, я различала его профиль на фоне окна, за которым проносились рваные тучи. Мне уже стало казаться, что ночь никогда не кончится и скоро я умру. Я испугалась, как ребенок в темноте.
— Льюис, — взмолилась я, — мне страшно. Ложитесь ко мне.
Он ничего не ответил, но сразу же лег рядом. Мы лежали на спине, он молча курил.
В этот момент «роллс», поднятый сильной волной, ударился об стену, за которой мы находились. Стена с жутким грохотом затряслась, и я кинулась Льюису на грудь. Это произошло неосознанно, мне было необходимо, чтобы меня кто-то крепко обнял. Льюис так и сделал. Но он одновременно прижался ко мне лицом и стал необычайно ласково целовать меня в лоб, волосы, губы. При этом он шептал какую-то исступленную любовную молитву, которую я плохо слышала, зарывшись в его волосы. "Дороти, Дороти, Дороти… " — его голос тонул в шуме бури. Я не шевелилась, прижавшись к его горячему телу и думая только о том, что это должно было наконец произойти.
Но нет, это не могло произойти, как я внезапно поняла. И одновременно поняла все про Льюиса. Поняла его поступки, убийства, странную платоническую любовь ко мне. Я резко выпрямилась, и он тотчас же меня отпустил.
На секунду мы оба замерли. Я больше не слышала рева бури, только оглушительные удары своего сердца.
— Ну вот, вы все знаете, — медленно произнес Льюис.
И включил зажигалку. В свете пламени я увидела его необыкновенную красоту и полное, ужасающее одиночество… Охваченная безумной жалостью, я протянула к нему руку. Но взгляд его опять затуманился, он выронил зажигалку и медленно, как во сне, начал меня душить.
Я абсолютно не склонна к самоубийству, но на какое-то мгновение у меня возникло желание не сопротивляться. Сама не знаю почему. От жалости и нежности, которые я к нему испытывала, мне хотелось умереть. Может быть, это меня и спасло. Сжимающие мое горло пальцы напоминали мне, что нет ничего прекраснее жизни, и я спокойно заговорила, рискуя каждую секунду испустить дух:
— Если вы так хотите, Льюис… но мне больно. Знаете, я всегда любила жизнь, я так люблю солнце, и друзей, и вас, Льюис…