Ангел
Шрифт:
Для остального, подавляющего большинства тонхов издевательства и бравада Гарпера оставались не более, чем показателем то ли непонимания человеком того, что от него хотят, либо элементарным отказом говорить с Наагрэр о том, что тот хочет узнать. Вся остальная сокрытая в словах человека ирония и оттенки скрытого в речи смысла оставалась для них «тайной клинописью», выведенной в припадке «озарения» рукою сумасшедшего, дауна, не знающего даже собственного алфавита…
Не обращая ровно никакого внимания на начинающего терять терпение Доленграна, Гарпер будто с неподдельным интересом придирчиво разглядывал сквозь
— Твари, такой костюм мне изгадили… Где мои часы, вороватые скунсы?! — он поднял полный негодования взгляд на Правителя. Тот всё это время явно пытался совладать с собою.
Этому куску примитивной материи удалось вывести из себя даже невозмутимого Доленграна. Тому уже нестерпимо хотелось раздавить, растоптать ногами этого слизняка, это ничтожество, осмеливающееся так открыто и нагло гадить его, Ведущего, в его же Доме, прямо на глазах Верных и Вопрошающих! И так уже Наагрэр краем зрения замечал, что более искушённые в таких делах Шестеро бросают друг на друга и на него недвусмысленные и удивлённые взгляды…
И лишь нежелание давать волю гневу на глазах у подданных, что было равносильно признанию самого факта спора амёбы с гением, не позволяло Доленграну наброситься на осмелившегося ему перечить наглеца.
Самое интересное, что на это же твёрдо рассчитывал и сам Гарпер. Будучи искушённым в делах подобного рода, он вовсю играл с тонхом, будучи практически уверенным, что ему пока что почти ничего не грозит. А потому старался отыграться за нанесённые увечья и причиняемую боль хотя бы словесно.
Ничего не подозревающий Наагрэр справился с собой, после чего не спеша набрал воздуха и чётко произнёс негромким, но твёрдым тоном:
— Человек, я хочу, чтобы ты усвоил раз и навсегда: ты будешь жить до тех пор, пока я сочту саму необходимость твоего существования логичной и оправданной. Однако если тебе ещё раз взбредёт в орган, заменяющий вам, низшим, нормальную голову, хоть одна мысль, попирающая достоинство и гордость тонха, клянусь, твоя смерть будет для тебя куда желаннее тех мук, которым я в состоянии тебя подвергнуть… — Доленгран шумно выдохнул через ноздри.
— Я задам тебе несколько вопросов, и если ты не хочешь кричать от боли и мучений долго, пока не потеряешь голос и память, мне лучше услыхать от тебя ответы на эти вопросы. Я делаю тебе честь, общаясь с тобою, и лишь память о твоих прошлых заслугах перед нами не даёт мне тут же приказать окончательно превратить тебя в кучу отходов. Мёртвую материю со скверным запахом и видом. Ты понимаешь меня, червь, недоразвитое существо, промах и недосмотр Бесконечности? — Тонх нервно хрустнул суставами рук.
— Хорошо, спрашивай, — неожиданно легко согласился Питер. Он уже почти возлежал на полу, опираясь лишь на локоть. Подобно римскому патрицию, присутствующему на званом пиру. Если бы не эта боль… А что, если?
— Только вот одно условие — мне должны снять мою боль. Иначе я не могу нормально рассуждать. Ещё ляпну не то, что ты хочешь услышать со своими дружками…
Правитель сделал вид,
— Боль тебе снимут. Однако, если я почувствую, что ты говоришь нам ложь, я лишь усилю её. — Правитель сделал знак, и один из Воинов, стоявших до этого, подобно истуканам, подошёл к разлёгшемуся почти с комфортом Гарперу.
Достав из подобия поясной сумки какой-то прибор, он приложил его к затылку дельца. Раздалось монотонное гудение, а затем голову человека пронзила мимолётная болезненная судорога. После чего разум стал проясняться.
Отняв от головы прибор, тонх отступил на шаг и снова замер, словно его облили моментально схватывающимся бетоном.
С удивлением покрутив головою, Питер убедился, что его тело словно онемело и потеряло всякую чувствительность. А в голове поселилась пьянящая эйфория. Вроде лёгкого наркотического опьянения. Пожалуй, бей его сейчас хоть кувалдами, он бы в ответ только глупо хихикал. Не то, чтобы боль навсегда ушла. Нет, она притаилась где-то на задворках сознания и нервных окончаний, но это было куда лучше того, что он испытывал менее чем минуту назад…
Наагрэр кивнул:
— Этого твоему телу хватит на ваши шестнадцать часов. Ты даже сможешь после этого поспать без мучений. И если ты не будешь дальше доставлять мне хлопот своим глупым языком, я прикажу повторять тебе процедуру время от времени. Однако впредь не рассчитывай на это, если ты вновь начнёшь говорить всякий бред и оскорблять своими погаными речами мой народ…
Питер послушно и торопливо закивал головою:
— Идёт, царь. Буду паинькой. Валяй, задавай вопросы!
Глава XX
Казалось, тонха нимало не удивила неожиданная готовность человека говорить в нужном ему, Ведущему, ключе. Словно он ни на секунду не сомневался в конечном итоге их «дружеской беседы».
Прежде, чем продолжить, Ведущий не торопясь проследовал на свой «насест», как его тут же мысленно окрестил Гарпер. Что и говорить, сволочью Питер был редкостной, однако, чего у него нельзя было отнять, так это чувства юмора, работающего на хозяина стремительно и плодотворно. Даже в самые, казалось бы, неподходящие моменты. Такие, как сейчас, например. От чьей-то случайной воли зависела его жизнь, а сидящий в нём озорной и неуёмный бес не давал покоя его зубоскальству.
Питера так и подмывало сопровождать, подобно Арлекину, саркастическими и едкими комментариями каждый момент происходящего, каждый шаг тонхов. Но он научился и сдерживать себя.
Не всегда, например, было уместно шутить с «тузами» общества при решении каких-нибудь принципиально важных «вопросов». Как вот для этих орангутанов, например, когда он выбивал под их «ассимиляцию» и «культурное вживление в земное сообщество» преогромные средства с правительств разных стран.
Правда, где теперь будут те правительства, которым им было столько обещано и с которых он скачал столько денег? Похоже, что теперь и спросить, с него, Питера Аскольда Гарпера, особо и некому? Забавно… А вот эти твари, ох, и ошибка же с ними вышла! Приютили на свою голову, выходит? Обогрели, что называется, змей в серпентарии.