Анка
Шрифт:
Душин записал.
— А третий вопрос?
— Просить район об индивидуальном обложении налогом Белгородцева.
— Ну, а уж это непременный вопрос, — сказал Кострюков и к Душину: — Имущественное состояние Белгородцева тебе известно. Составь опись, приложи к протоколу и нарочным — в район.
Жуков хлопнул по плечу Кострюкова.
— Вот так и надо действовать, товарищ председатель!
На второй день о решении сельского совета стало известно всему хутору. Это было так неожиданно, что сторонники Белгородцева не знали, как им
— Я, право, и не знаю, как быть. Сами посудите. Вы — народ. Вам виднее — достоин я такой «чести» или нет. Кажись, никого не обижал. Кроме добра… — тут он вздыхал, добавляя: — А последним-то судьей всем нам будет он… — и ткнул пальцем в небо.
— Не кручинься, Николаич. Мы тебя не покинем, — и на том рыбаки расходились.
…В полночь к Григорию постучали. Он открыл дверь и увидел запыхавшегося Павла. Тот стоял с взлохмаченными волосами, мокрый от пота, и держал в руке вырываемую ветром бумагу.
— Чего ты?
Павел опустился на порожек, отдышался и прерывисто заговорил:
— Дядя Гриша… Сам знаешь… Сколько работал с тобой… Да и на хуторе никому ничего дурного… Работаю хорошо… на честность с государством…
— Знаю, что парень ты славный…
— А вот… — Павел вскочил, помолчал минуту и взволнованно прошептал: — Голоса… лишили…
— Не расстраивайся, чего ты?
— Как же так? Ну, пущай отец провинность там имеет какую, а я-то при чем?
— Проживаешь с ним. Парень ты здоровый, работящий. Почему бы самому не жить? Отдельно?
— Куда же сразу кинешься?
Григорий помолчал, подумал.
— А нынче ничего не поделаешь.
Павел протянул ему бумагу.
— Я, дядя, к тебе вот зачем. Подпиши. Уже тридцать человек подписались.
— Что что?
— Заявление в район. Сам поеду. Тут и артельной бедноты подписи имеются, что я никому ничего и завсегда на честность… Заверь…
— Да я сам то теперь… в провинности… неловко как-то…
— Знаю я… но ты, дядя, красный партизан и знаешь обо мне… Заверь…
— А заявление насчет тебя только?
— Да, меня.
Григорий засветил лампу и внимательно посмотрел заявление, под которым, действительно, были подписи и некоторых бедняков и батраков хутора.
— Ну, что ж. Давай карандаш.
…Только что Тимофей завалился в постель, как во дворе послышались подозрительный шорох и скрип калитки. Не одеваясь, выбежал на крыльцо и, увидев за воротами всадника, затопал босыми ногами.
— Кто? Эй, кто там?
— Я, я. Чего ты… — отозвался Павел.
— Пашка, куда?
— В район.
— В район?.. Сынок. В район? Хлопотать, стало быть?.. Сынок. Так ты скажи же там… Слышишь? Паша! Па-а-шка! — Тимофей перегнулся через перила крыльца. — Сукин сын… Ускакал…
На
Тимофей нетерпеливо ожидал возвращения сына. Тот вернулся на третий день. Как только он подъехал ко двору, из калитки вышел Тимофей. Он пытливо посмотрел на Павла и, скрывая любопытство, будто невзначай уронил:
— Ну как, сынок? Новости какие привез?
— Не знаю. Запечатано.
Павел провел в калитку лошадь, хлопнул ее ладонью по крупу, проверил, в картузе ли пакет, и пошел в совет.
— Сукин сын… от батьки морду воротит… — проворчал Тимофей и повел лошадь в конюшню.
Приняв от Павла пакет, Кострюков просмотрел бумагу, подумал, прочел вторично. Район восстановил Павла в избирательных правах, а по остальным пунктам постановление сельсовета утвердил. Председатель спрятал бумагу в стол и, глядя на Павла, сказал:
— Гляди, Павло. Оправдай доверие людей. Район уважил твою просьбу. Гляди, оправдай.
Павел не знал, что ответить председателю. Он помялся, как-то неловко поклонился ему и, круто повернувшись, направился к выходу. На улице встретился с Григорием, крепко сжал ему руку:
— Дядя Гриша… Благодарствую… Вовек не забуду твою доброту… — и побежал домой.
Сила бронзокосцев, что стремительный горный поток в гранитных теснинах, буйствуя и пенясь, рассыпалась на десятки и сотни булькающих ручейков, ослабевала, терялась, бесцельно погибала. Преградить бы путь этой силище, направить ее по новому руслу, выбить из рук бронзокосцев скрипучие дедовские костыли и закрутить колесо новой жизни. Но некому было сделать это…
Виталий Дубов, жених Евгенушки, охваченный бешеной ревностью к Зотову, запил тайком от товарищей, забросил работу и забыл о существовании комсомольской организации. Зотов, упорно добивавшийся любви Евгенушки, целыми днями буравил носками сапог пол, а вечерами показывал молодежи новые коленца, с легкостью птицы перенося свое большое тело из одного конца клубного зала в другой. Девушки восхищались его удалью, заискивающе улыбались ему, а Евгенушка, поглощенная мыслями о Дубове, не обращала на Зотова никакого внимания. Однако он не терял надежды расположить к себе непокорную девушку. Однажды вечером Зотов, без передышки протанцевав около получаса и показав множество замысловатых фигур, ухарски вскинул голову, подбоченился, пустился вприсядку, закружился, завертелся и под несмолкаемый хохот молодежи запрыгал по залу на ягодицах и пятках, поджав согнутые руки. Но Евгенушка отвернулась, вскочила и побежала к двери. Она схватила за руку Дубова и увлекла его за собой:
— Виталий, пойдем… Пойдем, я провожу тебя…
Дубов грубо оттолкнул ее, ступил обратно через порог. Но Евгенушка снова подхватила его под руку, и они ушли.
Гармошку Егорова разбили на гульбище, на пианино играть никто не умел, и клуб опустел. Молодежь без толку шаталась по улицам, коротая скучные вечера. И когда Жуков спросил Дубова:
— Ну как?
Тот заморгал ресницами и смутился.
— Работаем с молодежью?
Дубов неопределенно качнул головой, залился румянцем и неуверенно проговорил: