Анка
Шрифт:
— Окаянная девка. Хоть не желаешь, да возьмешь, — и пошел на пункт к представителю треста.
Управившись с делами, Жуков созвал в совет артельных, разбил на две бригады, повел к баркасам. К их общему изумлению, растянувшись от обрыва по косогору, стояли единоличники в полной готовности к выходу в море.
«Струсили», — подумал Жуков и молча прошел мимо.
Но еще больше удивились они, заметив на берегу Григория, которой до этого дня нигде не показывался. Он стоял с опущенной головой, перекинув через плечо сумку, и, видимо, не чувствовал, как волны секли его по ногам.
— С вами желаю…
Жуков переглянулся с товарищами, подумал, закивал головой.
— Ладно, работу твою будем оплачивать как положено, но членом артели считать пока не будем. Согласен?.. Садись…
Подняли паруса, и пять крохотных артельных баркасов сплыли вглубь. «Черный ворон» рванулся вслед, вздыбился, загремел якорной цепью.
— В море просится. Наскучал! — заметил кто-то, и все рыбаки, словно по команде, вопросительно уставились на Тимофея.
— Ну, как? — спросил Егоров. — Решай.
Тимофей снял шляпу, размашисто перекрестился.
— Станови парус и с богом, братцы.
— С богом, атаман!
И рыбаки сошли вниз, к подчалкам.
С Жуковым на баркасе находились два человека: хозяин баркаса, маленький тщедушный старичок, и сухопайщик лет тридцати пяти, высокого роста, с широкими покатыми плечами. Хозяин молча сидел у руля, а сухопайщик, управляя парусом, напевал грустную песню:
— Вот уж неделя, как плаваем в море, В нашем баркасе вода. Кругом одна смерть, везде одно горе, Вот она, жизнь рыбака.Ветер был встречный, и баркас, скатываясь с хребтины буруна, глубоко нырял в яму, подпрыгивал на следующий гребень и снова нырял, высоко бросая кормой. Жуков, надламываясь в поясе, плавно качался на сиделке, вцепившись в нее руками. У него колко зябло тело, немели руки и ноги. Впереди и по сторонам, кипя и пенясь, вздымались высокие волны. Обернулся назад — в глазах закачался черный берег, поплыл в противоположную сторону. Взглянул на небо, — и оно качается. Ему стало не по себе, и он, поджав ноги, опустил голову. А тут еще песня холодком обволакивает сердце, и оно падает, замирает. Так и хочется крикнуть: «Перестань!» Но сдерживает себя, сжимает кулаками виски… Наконец оборвалась песня, и сухопайщик окликнул его:
— Муторно, а?
— Что?
— Муторно, говорю?
— Да. Немножко мутит.
— Пройде-о-о-от! Первый раз?
— На баркасе — да. А на пароходе много раз.
— Пройде-о-о-от! — повторил сухопайщик. — А не страшно?
— Нет, — вымученно улыбнулся Жуков и быстро добавил: — Немножко есть, — а у самого нутро выворачивается.
— Вижу, вижу, — сухопайщик добродушно засмеялся.
— А ты не боишься?
— Го-го-о-о! — не по-человечески взревел он, брасуя парус. — Разве есть чего бояться? Нам подавай бурю! — и взмахнул рукой. — Да такую, чтоб дно морское к небу прыгало. Чтобы баркас лихоманкой затрусило и через море перекинуло. Во! А это что? Го-го-о-о! — еще громче заорал
— Разве? — Жуков дернулся, будто на что-то накололся.
— А как же. Примета верная! — и показал на догорающий закат. — Красная зорька — рыбаку горько.
Жукова охватила тошнота. Чтобы не выказать своей слабости перед рыбаками, он стал напевать что-то про себя. Это его немного развлекло. Пел вполголоса, обхватив руками коленки и зажмурив глаза.
Как ни вслушивался сухопайщик, не мог уловить ни слов, ни мотива.
Не выдержал, спросил:
— Как называется?
Пойманный врасплох, Жуков ответил не сразу. Подумал и опять неестественно улыбнулся.
— Без названия. А что, нравится?
— Люблю жалобные песни.
— Сам сочинил.
— Вижу. Вижу…
Жуков поднялся и, пошатываясь, осмотрелся. С невидимого берега подплывали на волнах сумерки. Наперегонки с ними быстро парусили баркасы единоличников. Вот они все ближе и ближе, поравнялись, стали опережать. Впереди шел «Черный ворон», горделиво приподняв кованую грудь, подминал под себя разрубленные волны. Обогнав артельных на четверть километра, баркасы тускло заморгали фонарями, повернули вправо и вскоре потонули в темноте. Артельные прошли еще два километра, остановились. Три баркаса, которые были с сетями, отчалили вправо, а два, с крючковыми снастями, остались на месте. Старик бросил румпелек, снял пиджак, зажег фонарь.
— Ну, посыпем?
— Давай, — отозвался сухопайщик.
Бросив якорь, старик сухо рассмеялся, похлопал Жукова по спине:
— Иди на корму да приглядывайся, как и что, а то мешаешь работе. Раньше научись, а потом помогать будешь… И зачем ты поехал?
Жуков пошел на корму, прилег на брезент. Море становилось спокойнее, баркас слегка покачивало, и Жукова стала одолевать дремота. Но он перемогал себя, крепился, двигал руками и ногами, чтобы разогнать сон, наблюдал за рыбаками. Разбирая снасть, старик сгибал с угла на угол белые квадратики, потом складывал еще раз пополам, углами нанизывал на крючки, а сухопайщик грузил перетягу в воду.
— Что это? — спросил Жуков.
— Наживка.
— Приманка, — вставил сухопайщик.
— Из чего?
— Из бязи. А то есть из белой клеенки. Те получше.
— Почему?
— Крепче, не размокают. На ракушку смахивают. Вот она, белуга или осетр, и хватает.
— И большие попадаются?
— Пудов в пять, а то и больше.
— Го-го-о-о! — сухопайщик обернулся к Жукову. — В двадцать четвертом году вот на этом месте в семьдесят пудов белугу засекли.
— В семьдесят? — изумился Жуков.
— Как один фунт, — подтвердил старик. — Но это редко бывает. За свой век два таких случая помню.
— А как же берут ее? — допытывался Жуков.
— Го-го-о-о! Легче, чем малую. Малая губой засекается, и супротиву у нее, как у быка, а большая глотает. А раз глотнула — крышка. Куда желаешь веди, хоть на шнурочке, хоть на нитке.
— За желудок цепляет?
— Мало важности. Пущай за печенку или селезенку, все равно как милая пойдет.
Жуков опустил голову, помолчал и сонно спросил: