Антиквар

Юденич Марина

– Побоялся новой французской родни?

– Отнюдь. По части всевозможных пакостей Леня большой мастак. Причина заключалась в другом. Во время бракоразводного процесса – а он был обставлен вполне по-европейски, с адвокатами, демонстрацией грязного белья, перемыванием всех костей – юристы Анри раскопали восхитительную историю. Оказывается, мой благоверный лет десять был параллельно женат на даме, несколько моложе меня и, должна признать, весьма приятной наружности. Такая, знаешь, классическая блондинка с ногами от ушей. Прочие достоинства, как я понимаю, были значительно скромнее, потому что бизнес, который пытался организовать для нее Лемех, постоянно проваливался. Зато

она благополучно родила ему дочь. И, наплевав в конце концов на бизнес, он поселил их где-то в Европе. Решил при этом – странное все же создание мой бывший муж! – слепить из нее светскую львицу. А вернее – полусветскую, то бишь даму полусвета. Потому что стал щедро финансировать PR-проекты, типа фотосессии собственной жены и матери своего ребенка для журнала «Playboy». Ракурсы притом выбирались не то чтобы с намеком на эротику – совершенно откровенные, во всей, что называется, красе.

– Но зачем?

– Не знаю, говорю же – странное создание, мой бывший муж. Мне, а вернее, юристам де Монфереев эта история, однако, пришлась как нельзя кстати. К тому же девочка – ей тогда было уже лет семь или восемь – даже не догадывалась, что у папы имеется в наличии вторая, официальная жена.

– Две официальные жены – как такое возможно?

– Очень просто. С одной заключаешь брак где-нибудь в Европе или в России, на другой женишься в Калифорнии – там это просто, никакой бюрократии.

– Лихо! Надо будет иметь в виду. Однако я так и не получил ответа на свой вопрос: отчего он был так щедр по отношению к тебе? Тем более при наличии второй жены и ребенка…

– Вот. Теперь, можно сказать, мы возвращаемся к самому началу, а вернее – к вопросу твоего спасения.

– Не понял.

– Сейчас поймешь. Это произошло совсем недавно. Все было уже позади – развод с Монфереем, возвращение в Москву, неожиданный дар Лемеха. И снова телефонный звонок. Сам понимаешь, кто был на другом конце провода. Нет, на этот раз он ничего не хотел, не просил встречи и не задавал вопросов. Вернее – всего один: «У вас все в порядке, Елизавета Аркадьевна? Устроились нормально?» Я, признаться, оторопела и первую мысль, пришедшую в голову, выпалила не задумываясь: «Послушайте, это вы, что ли, надавили на Лемеха? В таком случае я завтра же съезжаю из дома и отказываюсь от денег». Он усмехнулся: «Это почему же?» – «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а становиться вашей подопытной или дрессированной – не знаю уж, что вы там затеяли? – мышью не намерена». – «Напрасно вы так, Елизавета Аркадьевна, относительно вас никаких планов мы не вынашиваем. Отца вашего, правда, помним и чтим. Что же касается Лемеха, он принимал решение совершенно самостоятельно – можете поинтересоваться. Ну-с, не буду более занимать ваше время. К тому же разговор у нас складывается как-то не очень симпатично. Прощайте. И не беспокойтесь – больше наше ведомство вас тревожить не намерено. Если есть желание – могу оставить координаты. На всякий случай». Чтобы как-то смягчить неловкость, я записала его телефон. И знаешь, почему-то сохранила.

– Вот оно что! Ты, стало быть, намереваешься теперь обратиться к этому благородному чекисту за помощью?

– Для начала – за советом.

– Можешь не утруждаться, я заранее знаю, что он скажет.

– И что же?

– Вам – то есть мне – следует немедленно явиться в МУР, а уж там, если вы действительно невиновны, разберутся.

– А если ничего подобного он не скажет?

– Тогда самолично наденет на меня наручники и передаст благодарным коллегам.

– Нет. Первое – возможно. Хотя, мне кажется, маловероятно. Второе – невозможно по определению.

– Откуда

ты знаешь? Вы же виделись всего однажды. И дважды говорили по телефону.

– Знаю. Но скажи: разве у нас есть выбор? Без помощи или хотя бы консультации профессионала мы не справимся. Неужели ты не понимаешь?

Он понимал.

К тому же вдруг тяжело навалился сон, глубокий, беспросветный, почти беспамятство.

– Я понимаю.

Он хотел сказать еще что-то, поспорить, доказать свою правоту.

Но не смог.

Москва, 4 ноября 2002 г., понедельник, 12.43

Рязанская электричка отошла от перрона Казанского вокзала полупустой. Глупый кто-то составлял расписание – не иначе. Что за нужда да и кому – трястись в холодных, неухоженных вагонах в такую пору?

Так, однако, было даже лучше.

Он долго шел по вагонам.

Хищно клацали, захлопываясь за спиной, двери тамбуров. Выстуженных, прокуренных, зловонных.

Он не замечал ничего.

И наконец остановился, нашел что искал – вагон был совсем пустой. Ни единой души. Лишь газета, забытая кем-то на сиденье возле окна. Она сразу бросилась в глаза – небрежно свернутая бумажная трубка.

Почему-то он выбрал именно это место и даже поднял чужую газету. Развернул.

Газета была свежей – за 4 ноября 2002 года. Сочная типографская краска даже не просохла до конца.

Все верно – ноябрь 2002-го.

Это он осознавал яснее ясного – слава Господу, не сумасшедший.

В полной мере осознает окружающую действительность.

Однако помнит другое.

Так же ясно, отчетливо, как то, что происходит теперь.

Декабрьский день 1237 года тоже был солнечным и снежным, однако, не в пример нынешнему, морозным.

В ясное небо стремились, убегая почти вертикально, струйки белого дыма – хозяйки не скупились на дрова, жарко топили печи.

На Оке, скованной мощным панцирем звонкого льда, резвилась ребятня, у проруби полоскали бельишко, звонко перекликались, пересмеивались румяные молодки.

Нарядная в снежном уборе, уютная, маленькая Рязань еще не знала, что он пришел.

Батый – ужас и проклятие соседей.

Хан Батый – воитель свирепый и непобедимый.

Родной внук великого Чингисхана, достойный его продолжатель.

Батый, решивший, что пришло время воевать святую Русь, сам с несметным войском стал теперь под Рязанью. Разжег костры, разбил кибитки, устроился с полным кочевым комфортом.

Кошмаром наполнился морозный воздух, предсмертным ужасом и тоской.

Знали люди – Бату не ведает жалости, жестокость его безгранична.

Забыть?!

Как можно, пусть и восемь столетий прошло, забыть тот ужас?…

Великое унижение рязанского князя Федора – он, бедолага, еще надеялся на чудо: сам торопливо, не скупясь, собрал богатую дань. С поклоном принес дары грозному хану.

Тот на подарки не взглянул, усмехаясь откровенно, смотрел в помертвевшее, осунувшееся лицо князя.

– У нас обычай. Хочешь на самом деле уважить гостя – отдай жену. Отдай, князь Федор, молодую княгиню – расстанемся друзьями.

Князь вышел молча – судьба Рязани была решена.

Но прежде решилась его судьба.

Оборвалась жизнь.

Коротким и точным был удар ятагана.

Быть может, к лучшему – мертвые сраму не имут – не принял позора князь Федор.

Не видел, как потекли по узким улочкам реки крови – горячие, алые, по белому снегу.