Антиквар
Шрифт:
Или, напротив, чего не натворил из того, что требовалось?
Повальную чистку органов в 1955-м он, кстати, пережил без потрясений.
Однако ж прежние, куда более жуткие, кровавые – в 39-м, послевоенные – переживал так же.
Без потерь.
Игорь Всеволодович вернулся к компьютеру.
Истину, как представлялось, следовало искать в мемуарах, воспоминаниях тех, кто знал Щербакова лично, возможно – между строк, в полунамеках и полупризнаниях. Они ведь и теперь еще осторожны, как в старые времена, эти партизанские ветераны, тщательно подбирают
Словом, он вернулся к компьютеру. И, погрузившись в подробные, тяжеловесные, местами не слишком грамотные, зато обильно сдобренные классическими штампами дремучей советской пропаганды мемуары, понял, что обрек себя на тяжкое испытание.
Однако не отступил.
И был-таки вознагражден.
Оказалось, в партизанском отряде вместе с Николаем Щербаковым сражалась его жена – Нина. И похоже, сражалась по-настоящему, без поблажек и скидок на родственную связь. Была связной отряда, ходила по оккупированным деревням и селам. В 1942-м попала в руки немцев, два дня провела в гестапо и чудом осталась жива.
Надо полагать, партизанский вожак крепко любил жену – ибо, узнав о провале, совершил поступок безрассудный, если не сказать безумный. Поднял небольшой отряд и двинул на городишко, в котором держали Нину.
Безумство храбрых недаром воспето Буревестником революции. Случается – оно удивляет само провидение. Ему восторженно улыбается судьба. И невозможное становится возможным.
Маленький отряд Николая Щербакова в пух и прах разнес крупный немецкий гарнизон, разгромил гестапо, отбил у немцев полуживую Нину.
Партизанское начальство признало демарш Щербакова опасной авантюрой, однако, принимая во внимание успех операции, рассудило по принципу «победителей не судят».
Опасное самовольство сошло партизану с рук.
Тогда – сошло.
А после?
Непомнящему показалось, что ответ найден.
Пребывание в плену – негласно, правда, – рассматривалось в ту пору наравне с предательством. Освобожденные из фашистских лагерей люди зачастую следовали прямиком в родные – советские.
Конечно, плен Нины был коротким. К тому же в плену побывала жена – не сам Щербаков.
И все же, думалось Игорю Всеволодовичу, генералу не простили этой малости.
Впрочем, кара была не слишком суровой: не лагерь, не отставка – академия Генерального штаба.
Пощадили, надо полагать, еще и потому, что двух дней в руках гестаповских умельцев Нине Щербаковой хватило с лихвой.
Мемуаристы писали о ней скупо, однако кто-то упомянул вскользь: здоровье женщины было подорвано. После войны она долго, тяжело болела.
В первоисточнике – «была прикована к постели»; выходило, в таком состоянии провела Нина Щербакова двадцать с лишним лет – умерла в 1978-м.
Более ничего заслуживающего внимания в мемуарах не обнаружилось.
Игорь Всеволодович выключил компьютер и откинулся на высокую стеганую спинку кресла с чувством приятной усталости. В этот момент он, кажется,
Одно только было совершенно неясно. Коим образом драматическая коллизия в карьере генерала Щербакова может пригодиться в его собственной, не менее драматической, истории?
Но это был уже следующий вопрос.
Поразмыслив, Игорь Всеволодович решил, что время заняться им еще не настало.
Санкт-Петербург, 5 ноября 2002 г., вторник, 15.40
Ее бы воля, а вернее – чуть больше времени на все про все, и Лиза, конечно, предпочла бы поезд. Разумеется, «Красную стрелу», ту, что отходила прежде от перрона Ленинградского вокзала за две минуты до полуночи.
Для нее Питер всегда начинался именно так, и виделся в этом случайном вроде бы повороте железнодорожного расписания какой-то особый смысл.
Город, любимый с детства, с детства же и поныне был для нее всегда овеян флером какого-то волшебства, остро ощутимым привкусом великих тайн, еще не раскрытых, странных явлений и загадочных событий.
Поездки в Питер – частые в детстве, летом, на каникулы, в разгар белых ночей – были всегда праздником, который начинался, согласно классической сказочной традиции, за две минуты до полуночи.
Теперь, однако, было не до флера.
Правда, тайна наконец была близка, как никогда.
Страшная, неразгаданная тайна, в одночасье переломившая судьбу хорошего человека.
Да что там хорошего – любимого.
И стало быть, разобраться этой дьявольской шараде Лизе было не просто интересно и важно – необходимо.
А иначе – никак.
Иначе – не жить, потеряв его снова, после стольких лет разлуки.
И надо было спешить.
Потому, совершив короткий перелет из московского Шереметьево-2 в питерское Пулково, на такси она довольно быстро добралась до большого мрачного дома на Гороховой, где жила знаменитая Вера Дмитриевна Шелест.
Проникнуть в подъезд удалось сразу и неожиданно легко – ни домофона, ни бдительной консьержки. Пустой и гулкий, правда, довольно чистый вестибюль. Допотопный лифт в узкой проволочной шахте. Неимоверно высокие лестничные пролеты, огражденные литым узором перил. Типичный питерский дом, построенный до переворота.
Лиза, однако, подумала о тех сокровищах, что хранились, как рассказывал Игорь, в «академической» квартире на третьем этаже.
Хотя почему, собственно, хранились?
Вера Дмитриевна просто жила среди своих привычных вещей, не слишком часто задумываясь об их подлинной стоимости.
Массивная – настоящее дерево, не дешевый, легонький пластик – кабинка лифта, дребезжа и раскачиваясь, черепашьим ходом ползла на третий этаж. И Лиза была даже рада этой старомодной неспешности.
Только теперь – непростительное легкомыслие! – она поняла, что не знает, с чего начать разговор с великой старухой. Как, собственно, представиться?