Аня
Шрифт:
Всякий случай настал. До сих пор бывать у него дома не приходилось. Максим жил с мамой и оберегал ее покой от ненужных визитеров. А кто его знает — может быть, не старенькую маму он ограждал, а вовсе даже молодую жену? Иначе зачем эта игра в прятки, редкие встречи на чужих квартирах кстати уехавших в отпуск друзей-невидимок? Расставаясь, он никогда не назначал следующее свидание, наспех равнодушно целуя в щеку, и было заметно, что мыслями он уже где-то далеко. В другой жизни, куда ей ходу нет. Иногда он пропадал надолго, на целую неделю, а потом как ни в чем не бывало поджидал
Аня зябко передернула плечами. Пронизывающий декабрьский ветер нагло шарил под тонким пальтецом ледяными пальцами. Ванька-мокрый бессильно свесил прозрачные плети, по-дружески самоотверженно выполняя функцию прикрытия. С ним она не выглядела брошенной дурочкой, неизвестно зачем вьющей круги по безлюдному городу, а как будто шла по делу. Выполняла ответственное поручение по доставке комнатного растения.
Она намеренно выбрала самый длинный маршрут, последовательно обходя улицы по спирали, с каждым новым витком приближаясь к центру — дому Максима. Балансировала на скользком бордюре, держась как можно ближе к проезжей части. Бедный ванька совсем окоченел. Поначалу было тепло, но из-за домов вылетел шальной ветер, повеял морозным дыханием, осыпался мелким колючим снегом.
Являться без приглашения было стыдно. Унизительно навязываться. А кружение по зимним улицам давало призрачную надежду на то, что «Жигули» с номером «27–72» случайно проедут мимо. Главное — заметить яркое пятно издалека, отработанным жестом взмахнуть повыше ванькой, имитируя сохранение равновесия на обледеневшем тротуаре, и привлечь к себе внимание. Тогда Максиму ничего не останется делать, как притормозить и впустить ее в волны тепла и приглушенной музыки, пойманной радио где-то в жарких странах.
Да, это было бы просто замечательно. Но не исключено, что Макс проедет мимо, сосредоточенно вглядываясь в снежную даль. Так уже бывало несколько раз. Но не спрашивать же: «Ты меня видел? А почему не остановился?» Еще неизвестно, что услышишь в ответ. А так никто никого не видел, никто ничего не слышал, а кто не спрятался — я не виноват.
Что это красное мерещится сквозь дымку искристого снега? Все ближе, ближе, заставляя сердце судорожно трепыхаться. Нет, это просто «Москвич». Силуэт другой, обтекаемый. У «Жигулей» форма почти квадратная. А вдруг он едет по противоположной стороне, в том же направлении, что и Аня с ванькой? Кажется, что-то едет. Шум мотора сзади приближается, рычит, целится в спину между лопатками, режет насквозь. Оборачиваться нельзя. Слишком очевидным станет такое простое движение — голову направо, непринужденно, как бы случайно. Шарф впивается шерстяными шипами в шею, не пускает. Запрещает. Обнаженная спина (свитер и пальто не в счет) напрягается, вибрирует под усиливающимся рокотом, бьющим тамтамами тревогу.
Аня идет деревянной куклой на негнущихся ногах, как марионетка на ниточках. Все ниточки в руках у Макса: дерг за одну — вымученная улыбка, дерг за другую — раскрыты губы для поцелуя, дерг за третью — пошла вон, мне некогда.
Ш-ш-шу… Проехали мимо серые «Жигули», ехидно подмигивая красными стоп-сигналами. Серые — не те. Серые
А Макс — тореадор. Красуется, дразнит железным платком. «Тореадор, смелее-е-е! Тореадор, тореадор!» Упрямое преследование кровавого пятна — коррида. Бесконечная, безнадежная коррида на заснеженнойарене, по которой бредет озябший бык на тонких подгибающихся ногах. Кружит, петляет в поисках своего мучителя. Терзающие мысли колют острыми пиками прямо в сердце. Порывы снежного ветра вонзают копья, обманно украшенные сверкающими льдинками. Светофоры сквозь метельную пелену манят иллюзорными алыми вспышками. И только тореадор заставляет себя ждать, наслаждается муками своей жертвы.
Желтый «Запорожец»… зеленый «Москвич»… черная «Волга»… КРАСНЫЙ! автобус… Пусто. Пустота. Только вялая поземка вьется… Темно. Зимой темнеет рано…
Где-то далеко монотонно гудит мотор. Позади? Нет, это в небе летит самолет. А может, Макс на работе? Держит в руках десятки нитей, иных, не марионеточных, а настоящих. Одни отпускает потихоньку и освобождает взлетающие самолеты. Другие притягивает к земле, бережно выводя крылатые машины на посадочную полосу. Некоторые он ласково называет «Аннушками». В отличие от Ани, Анны, Аньки.
Нет, сегодня он не работает. Его график вызубрен наизусть. Сегодня у нас коррида. Амфитеатром вздымаются мрачные пятиэтажки. За тяжелыми шторами пьют чай, смотрят телевизор. Никому не интересен дрожащий измученный бык, покорно бредущий навстречу самоуверенному тореро.
Вот он, тот самый дом, с аппендиксом приросшего сбоку магазина. Вот он, третий подъезд, дышащий влажным теплом. Вот она, квартира на четвертом этаже, направо.
Дверь простегана гвоздями с круглыми серебристыми шляпками, образующими правильные ромбы. Слева на уровне глазка два гвоздя прорвали синий дерматин и ушли на глубину, выпустив на свободу пухлые ромбы.
За дверью никого нет. Потому что густая тишина заполнила бетонную коробку внутри. Не тикают часы. Не льется вода. Не разговаривает телевизор. Не кричат люди. Люди, если они дома и живы, обязательно должны кричать, требовать, возмущаться, доказывать, обижаться. Особенно если они живут с мамой.
Вот и хорошо, что никого нет. Не придется выдавливать из себя надуманный повод. И все-таки надо позвонить.
Аня решилась, как в воду головой, и нажала на круглую кнопочку звонка, послушно отозвавшегося приглушенной птичьей трелью.
— Это ты? — недовольно уточнил Максим и сказал в глубину квартиры: — Мама, это ко мне.
Затем он выжидательно уставился на девушку, виновато склонившую голову синхронно с поникшими плетьми ваньки-мокрого.
— У тебя что-то случилось? — холодно спросил он, прерывая затянувшуюся паузу.
— Нет, — заготовленные легкомысленно-непринужденные фразы завяли под неприязненным взглядом. — Просто мимо шла.
— А-а-а, — понимающе протянул Максим. — Ну так бы сразу и сказала. Подожди, я сейчас выйду.