Апшерон
Шрифт:
– Ничего, уста, - сказал Кудрат ему в утешение, - поездку Таира в деревню мы оформим. Не тужи, вернется. Думаю, что вернется... А теперь пошли к нам.
– Кудрат взял мастера под руку.
– Сейчас в Баку в ремесленных школах мы готовим тысячи квалифицированных рабочих. У нас есть сотни ребят, которые ни в чем не уступят Таиру.
– Я не говорю, что нет таких. Но Таир... Ей-богу, если бы ты разрешил, сейчас поехал бы за ним и вернул бы...
– Да он и сам вернется. Пошли!
Они - спустились по ступенькам во двор и сели в машину.
Чтобы не огорчать старика,
– А у вас бывают случаи ухода молодежи с работы?
– спросил он у жены.
– Раньше бывали, - ответила Лалэ.
– Кроме учебной, нужна еще и воспитательная работа. Я замечала, что подобные случаи бегства с производства всегда происходят там, где этой работе не уделяют достаточного внимания.
Машина остановилась у подъезда многоэтажного дома, где жили супруги Исмаил-заде. Мастер Рамазан попытался поблагодарить их и уйти.
– Сегодня я плохой собеседник, - сказал он.
– Зайду на-днях. Да и Ниса ждет...
Лалэ подхватила его под один локоть, Кудрат под другой, и они повели мастера к себе.
– Позвоним тетушке Нисе, скажем, что ты здесь. Она тоже придет...
В прихожей их встретила Тукезбан.
– Слава богу... Хоть сегодня вместе и во-время пообедаете.
Кудрат обнял ее.
– Да, мама, действительно это не часто случается. Что же поделаешь? Не остается времени. Отстающих ведь бьют. А я не из тех, что позволяют замахиваться на себя. Не привык к этому.
Тукезбан всегда гордилась сыном.
– Хорошо, что не привык, сынок. Не к лицу тебе быть среди последних. Ведь твой отец, Салман...
Она не договорила, увидев входящего вслед за Кудратом старого мастера. Оставив сына, подошла к Рамазану.
– Наконец-то и ты забрел! А я утром была у Нисы. Жалуется на тебя. Бедная, дни и ночи одна. Трудно ей.
– Старушка задумалась, словно вспоминая о чем-то.
– А ну, скажи-ка мне, о чем я тебя просила?
– Забыл... Ах, да! Просила песку, чистить посуду. Недаром говорится: коза норовит избавиться от ножа, а мясник - раздобыть мяса...
– Рамазан улыбнулся.
– Сегодня вечером обязательно пошлю. Возьму из-под самого дна морского, с глубины двух тысяч ста метров, - намекнул он на глубину своей буровой.
– Но только ты привяжи мне на палец ниточку, чтобы не забыл. Чего не скроешь от себя, того и от тебя таить не стану. Старею, такие дела не держатся в памяти.
Кудрат и Лалэ, прислушиваясь к беседе стариков, украдкой посмеивались.
Когда все сели к обеденному столу, в дверях смежной комнаты показалась Ширмаи со своей учительницей Садаф. Поздоровавшись со всеми, учительница обратилась к Кудрату:
– Товарищ Исмаил-заде, для Ширмаи требуется несколько вещей Шопена. Я искала повсюду, не нашла.
Может
– Слушаюсь, - и Кудрат шутливо поднес руку к глазам в знак уважения к ее просьбе.
– На-днях кое-кто из товарищей поедет в Москву. Попрошу их, привезут... А вы куда? Садитесь, пожалуйста, пообедайте с нами.
– Большое спасибо. У меня еще много дел. До свидания!
– Садаф быстро направилась к выходу, не дожидаясь, пока Лалэ в свою очередь попросит ее сесть за стол.
За обедом завязалась оживленная беседа. Тукезбан, сочувствуя своей подруге Нисе, говорила о том, что хорошо понимает ее горе и одиночество. Она вспоминала сыновей Рамазана и с присущей ей простотой и искренностью говорила о силе материнской любви.
Рамазан задумчиво кивал головой, как будто выражая свое согласие с Тукезбан. Старик тоже, конечно, горевал о сыновьях, но старался никогда не показывать своего горя. В глубине души он считал, что мать растит детей не только для счастья одной семьи, что если даже оба сына и погибли за родину, не следует плакать и жаловаться. По мнению Рамазана, только мелкие, себялюбивые люди способны жаловаться на неизбежные невзгоды жизни, заботясь лишь о своей личной выгоде. Именно поэтому он отрицательно относился к постоянным сетованиям на судьбу и слезам Нисы, видя в них проявление обычной женской слабости. И мысленно он возражал Тукезбан:
"Кудрат - твой сын. Но он не имеет права жить только для тебя. Не правда ли, Тукезбан?
– спрашивал Рамазан и продолжал этот разговор: - Ладно, допустим, что Паша не вернется. Но какое я имею право сказать, что у меня отняли сына? Если бы я думал только о себе, мне незачем было возвращаться на промысел. Можно жить и на пенсию..."
Рамазан думал так и тогда, когда легкими кивками головы как будто выражал согласие с Тукезбан. Мысль о Таире, однако, не покидала старика ни на минуту, и, чем больше он думал о нем, тем больше росло его беспокойство.
Так же прислушивался к Тукезбан и так же машинально кивал ей головою Кудрат, хотя всецело был занят размышлениями о сегодняшнем совещании. Он был почти уверен, что обозленный Мирзоев не остановится перед тем, чтобы раздуть инцидент - наговорит всяких небылиц в объединении, ухватится за любой повод, чтобы отомстить.
О том же думала Лалэ. И чем больше она раздумывала об отставании треста Кудрата, чем больше убеждалась в том, что, ухватившись за это, Мирзоев попытается дискредитировать и само совещание и изобретение инженера Минаева, тем больше расстраивалась.
– Кудрат, - вдруг заговорила она, воспользовавшись тем, что разговор стариков оборвался, - конечно, Мирзоев был непростительно груб. Я уверена, что если бы кто-нибудь из руководителей "Азнефти" был на нашем совещании, его одернули бы. Но отставание твоего треста - серьезный козырь в его руках. Ты подумал об этом?
– Меня ничто не пугает, - верхняя губа у Кудрата слегка дернулась, и он поднялся из-за стола.
– Цыплят по осени считают. Пусть Мирзоев делает все, что ему заблагорассудится. А опыты с прибором Минаева мы все же будем производить.