Апшерон

Гусейн Мехти

Паша не откликнулся: руки матери так крепко обвились вокруг его шеи, что он не мог произнести ни слова.

Нет, за все четыре года Нисе никогда и не снилось такого сна. Когда в сновидениях Ахмед или Паша входили в комнату, она только гордо любовалась ими, но никого из них не обнимала, не целовала. А теперь она ощущала дыхание Паши, чувствовала даже запах его военной одежды.

Значит, Паша жив? Сын, который годами не присылал весточки, вдруг вернулся? Откуда, как?

Мать... Сколько светлого в этом слове!.. Ты готова

принести себя в жертву ради своих детей. Ты видишь чудо в исполнении своей мольбы. Но не видишь собственного величия, не знаешь цену своей тоски, которая годами горела в твоих глазах. Ты даже не подозреваешь, какая спасительная сила заключена в твоей любви... И в самом деле - не ты ли причина тому, что Паша вернулся живым?

– Ладно, жена, перестань плакать... Мир праху твоего отца. Малыш вернулся, а ты опять в слезы...

Ниса, ничего не слыша, рыдала, припав к груди сына.

– Ладно, я-то здесь мужчина или нет?
– Старый Рамазан, кажется, снова становился таким же шутником и балагуром, каким был до войны.
– Что, тут мое дело сторона?

Но Ниса не хотела слышать шуток мужа. Ее слезы, струясь по щекам, капали на новенький китель Паши.

– Ну, успокойся же, мама! Видишь, я вернулся, чего же плакать?

Но мать не выпускала сына из объятий. Она судорожно ощупывала рукой плечи и грудь Паши, словно желая увериться, что это действительно он. И вдруг ее точно молнией поразило: мать еще раз провела дрожащей рукой по плечу сына, и сердце ее замерло.

У Паши не было левой руки.

Когда он, слетка отстранив ее, направился к отцу, она застыла на месте. Но если неожиданная радость вызвала у матери слезы, то теперь она нашла в себе силы сдержать горе. "Будь он тысячи раз проклят, этот Гитлер!" сказала она в душе и глубоко вздохнула.

Старый мастер выпрямился, обнимая сына, но не заплакал, как Ниса. Только глаза его горели каким-то необыкновенным огнем.

– Я знал, что ты вернешься, мой сын, - сказал он и тут же добавил для успокоения жены и себе в утешение: - Ничего, сынок. Лишь бы сам был здоров, цела голова, а это - самое главное.

Торопливо одеваясь, он продолжал без передышки:

– Да ты, оказывается, настоящий воин, - шутка ли, четыре года пробыть в этом пекле! На твоей груди столько наград, что, видно, ты там, на фронте, не сидел без дела.

– Ну, конечно, отец!
– громко ответил Паша.
– Не для того я туда отправлялся, чтобы сидеть без дела.

– Ну, ну... Виделся с женой или пришел прямо сюда?

– Нет, отец. Отсюда я ушел на фронт и решил, что лучше вернуться сюда же... Да, может быть, она и не примет меня без руки?
– Паша невесело улыбнулся.

– Не говори так, да перейдут на меня твои недуги. Она вскормлена чистым молоком, - похвалила Ниса свою невестку.
– Вчера была здесь. Бедняжка только и знает, что смотрит на дорогу...

– Послушай, жена, - прервал ее Рамазан, -

малый ведь с дороги. Ты бы прежде накормила его.

Ниса засуетилась. В кухне она распахнула маленькое окошко и, заметив на соседнем дворе шустрого мальчугана, окликнула его:

– Яшар! Сбегай-ка, родной, быстренько за Наилей! Пускай она сейчас же идет сюда.

Мальчик пустился бегом. Взглянув ему вслед, Ниса начала готовить завтрак. Она то и дело роняла ложки, стучала посудой, торопясь поскорее вернуться к сыну.

А успевший уже умыться Рамазан сидел в столовой за обеденным столом на своем обычном месте и торопился узнать, что приключилось с сыном за годы войны.

– Это длинная история, отец, - говорил Паша, - с того дня, как я уехал, такая заварилась каша...

"Так вот почему так долго не возвращался малыш!" - подумал Рамазан.

– О Баку я все время справлялся у летчиков, - продолжал Паша, - через каждые десять дней к нам прилетал самолет.

– Из Баку?

– Нет, из Москвы. Бывало, как только он сядет, я к пилоту. Спрашиваю: "Что слышно о Баку?" А он отвечает: "Летаю на бакинском бензине". Ну - и все ясно.

Глаза старика гордо сверкнули: "Не на том ли бензине, что вырабатывался из нефти моей буровой?"

– Я говорил летчикам, что этот бензин добывает для них мой отец.

– Так и говорил?

– А как же!

– Правильно. Каждый год я бурил по пяти скважин. Жаль, простоев было много...

– Почему?

– Не было новых труб, недоставало оборудования... Ну, это все позади... Скажи-ка, известно тебе что-нибудь об Ахмеде?

– Первое время он мне писал.

– Нам тоже, и вдруг - перестал...

Паша не догадывался, что дома еще ничего не знают о смерти брата.

– Я запрашивал их часть, - начал он рассказывать.
– Командир ответил, что Ахмед погиб геройски; пошел в разведку, попал в окружение и последней гранатой уничтожил врагов и себя...

Старик побледнел, как полотно.

Только теперь понял Паша свою ошибку. Надо было постепенно подготовить стариков к такому сообщению.

– Ты только матери не говори пока, отец...

Рамазан поник головой и молчал, покашливая, точно у него першило в горле.

Ниса, вернувшись в столовую с приготовленным блюдом, заметила странное молчание мужа и сына, но ничего не поняла и пошла обратно в кухню. "Должно быть, так надо. Не сразу нужные слова найдешь после такой долгой разлуки, подумала она и вздохнула: - Скорее бы шла Наиля... Как она обрадуется!"

Паша глядел на отца и видел, что слезы душат старика. Хотелось утешить его.

– Ты сам понимаешь, отец. Слишком дорого обошлась нам эта война Рамазан поднял на сына глаза.

– Знаю, сынок, знаю. Сколько таких юношей ушло от нас навсегда?.. Ничего не поделаешь. Люди должны были жизнь отдавать ради победы.