Арденны
Шрифт:
— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — послышался голос Цилле. — Можно ли считать, что наша переброска на противоположный берег Амблева окончательно отменяется?
— Я не могу вам ответить точно, — ответил Скорцени. — Вы знаете стиль приказов нашего командующего обергруппенфюрера Зеппа Дитриха. Вы атакуете справа, вы слева, я буду наблюдать, а там посмотрим. Там посмотрим, можно считать так. Как получится, одним словом. Пайпер формулирует все примерно так же. Это же не в вермахте, где штабами детально прорабатывается каждый вариант на любой случай жизни. У нас все наскоком.
—
— Если нас туда вышибут американцы — да.
Маренн вошла в отведенную ей комнату. Фрау Аделаида уже унесла кофейник с остывшим напитком и заботливо заменила его теплым. Маренн сняла салфетку, налила в чашку ароматный напиток, добавила сливки. Отпив несколько глотков, подошла к окну. Работа все еще кипела — машины готовили к утреннему переходу. На лестнице послышались шаги. Маренн сразу узнала — Скорцени. Неужели будет вторая часть, и она не приляжет никогда, до самого рассвета? Через мгновение он открыл дверь. Даже не постучался. А зачем, собственно?
Она молча поставила чашку на комод перед зеркалом, ожидая, что он скажет. Но он, как ни странно, не сказал ничего. Вошел как-то обыденно, как всегда входил в ее спальню в Грюнвальде, где проводил едва ли не каждую ночь. Даже не взглянул на нее — словно ее и не было в комнате. Бросил фуражку и плащ на спинку кресла и, отстегнув ремни, улегся на кровать, аккуратно застеленную фрау Аделаидой. Расстегнул китель. Сказал как-то даже грустно, словно ничего и не произошло.
— Я устал, Мари.
— Нет, я прошу прощения, — Маренн наблюдала за ним с нескрываемым любопытством. — А мне вы прикажете спать на полу, господин оберштурмбаннфюрер? Эта кровать на вас, на одного. А как же я?
— Что ты? — он взглянул поблекшими от усталости глазами. — Иди сюда. Иди, — протянул руку. — Иди ко мне.
— Нет, это невероятно! — Маренн села в кресло напротив. — Он пришел и лег.
— Я пришел к тебе. Куда мне еще идти?
— Ну да, Гретель Браун здесь нет, — она усмехнулась. — Куда еще? Если только к фрау хозяйке, я думаю, она бы не возражала. Это даже смешно. Я вспоминаю свою няню, которая воспитывала меня в детстве. Когда Черчилль привез в первый раз наследника английского престола, за которого меня сватали, она меня наставляла перед встречей. «Вы с ним построже, построже, ваше высочество, много-то не позволяйте. И не глядите, что принц. Мужчины, они уважают, когда им сначала по голове, а потом вроде как и ничего». Сама она замужем никогда не была, но теперь я вижу — она хорошо понимала, как надо. Очень полезно иногда по голове, хотя бы словами, это верно.
— Хорошо, что эта няня исчезла до того, как мы с тобой познакомились, — Скорцени взглянул на нее с явной иронией. — А то бы она надавала тебе советов, и Джилл заодно, как ей общаться с Фелькерзамом. Но я вижу, что ее уроки все равно не пропали. Ты способная ученица. Во всех отношениях. Принц, я слышал, вообще потом отказался от престола и женился на какой-то американке. Так вы с ним обошлись неласково, что он даже в короли не захотел.
Он приподнялся,
— Ты моя жена, нравится тебе это или нет. Никому тебя не отдам. Я тебя люблю. И если между нами есть какие-то недоразумения, их никто не решит, кроме нас самих. Иди ко мне, — он обнял ее, увлекая на кровать. — У нас только два часа времени. Скоро прилетят транспортники.
Все как-то решилось само собой. Она бы и хотела возразить, но не было сил. Она только обняла его за шею, прислонившись лбом к груди. Теперь ей самой стало страшно, что она хотела раз и навсегда разорвать все, что их связывало.
Маренн чувствовала себя спокойно в его руках. Он осторожно перевернул ее на спину, волнистые темные волосы рассыпались по подушке. Расстегнул пуговицы на мундире, несколько мгновений смотрел в лицо, потом приник поцелуем к ее губам. Все было как всегда, то, что никогда не надоедало ни ему, ни ей. И все всегда заканчивалось этим. Сколько бы она ни протестовала, сколько бы ни злилась, сколько бы он ее ни ревновал, какие бы дамы ни вешались ему на шею. Стоило им только оказаться в спальне вдвоем, все оставалось где-то позади, все теряло остроту и значимость, казалось чем-то несущественным, глупым, далеким, ненужным. Их связь невозможно было разорвать, они оба берегли ее, они любили друг друга. Это началось сразу и длилось долго, хотя порой ей казалось, семь лет пронеслось, как один миг.
Он снял с нее китель, расстегнул рубашку. Каждое прикосновение знакомо и желанно, они давно понимали желания друг друга без всяких слов, даже без жестов — по наитию. И оба не хотели никаких изменений. Он, как и всегда, все делал с нежностью, она отдавалась, уступая постепенно, ни в коей мере не сдаваясь сразу на милость его ласк. Когда он вошел в нее, она с трудом подавила стон, предавшись волнующим, захватывающим ощущениям. Потом заснула в его объятиях, как всегда засыпала дома в Грюнвальде. После тяжелой операции, после возвращения с фронта, когда бомбили и стреляли, и смерть ходила где-то близко. Она находила покой в его руках, если он был рядом. И в ожидании этого покоя, если его не было.
Накануне их вылета в Арденны Джилл была грустной. Она спустилась к завтраку и, пожелав всем доброго утра, села за стол, глядя в тарелку. Маренн сразу заметила ее настроение. Она подумала, что Джилл переживает перед разлукой. Но это же не в первый раз. Она налила дочери кофе, а в высокий стакан — апельсиновый сок.
— Что случилось, Джилл? — спросила осторожно. — Ты чем-то расстроена.
— Мама, я даже не знаю, как тебе сказать, — Джилл не отрывала взгляда от пустой тарелки.
— Что такое? — Маренн насторожилась.
От такого вступления она не ожидала ничего хорошего.
— Пора рожать детишек для фюрера, — усмехнулся Науйокс. Ирма легла на несколько дней в Шарите на обследование к де Кринису, и Алик ночевал у них. — Ральф наконец-то постарался и сделал что-то стоящее, — съязвил он.
— Вовсе нет, — Джилл слегка покраснела.
— Алик, оставь ее в покое, — Маренн недовольно взглянула на него. — Ешь, пей, что еще? У девочки есть мать, чтобы разбираться с ее проблемами.