Арена
Шрифт:
— Нет. Я просто в отпуске и путешествую. Люблю маленькие, никому не известные места.
— Как у Брэдбери — выходить из поезда на минутных станциях?
— Что-то вроде.
— Здорово. Мир на самом деле такой большой, как кажется?
— Огромный.
— У меня есть один хороший друг — Снег Рафаэль, я всё думаю: надо положить его в чемодан и отправиться смотреть на мир. Кстати, вы с ним невероятно похожи.
— Чем?
— Не знаю. Глазами, вот здесь, — Макс провёл рукой по щекам и губам. — И он тоже черноволосый.
— Наверное, было бы приятно познакомиться. А с тобой у нас есть что-то общее?
— Не знаю. Вы читать любите?
— Люблю.
— Значит, есть. А в школе вы хорошо учились?
— Нет, я как-то с троек на пятёрки скакал. Я вообще любил бокс.
— А, я тоже учусь так себе, но люблю книги и математику. Ладно, я пойду, поздно уже.
— Ты в замок?
— Нет, я к другу пойду ночевать, к Снегу.
— Передавай ему привет, — сказал священник.
Макс кинул горсть снега в окошко Снега; оно сияло разноцветными огоньками, новогодняя гирлянда на потолке; Снег выглянул,
— Я разгадал.
— Что?
— Загадку семьи Дюран де Моранжа, бабушки и мамы.
— Математика или музыка?
— Мелодрама. Эдит Уортон в исполнении Мартина Скорсезе.
— Об этом я не подумал.
— Они обе любили одного и того же мужчину.
— Тебя?
— Нет. Моего отца.
— Макса Дюрана? Макс, чего ты тянешь?
— Нет. Священника. Отца Артура. Он был настоятелем нашего прихода, а потом его перевели куда-то далеко, на запад.
— Гм… Ты — сын священника?
— Да. В семье де Моранжа всегда были тайны, но эта слишком… как бы это сказать… слишком глубокая, глубинная — знаешь, как если бы рыба заплыла на слишком глубокую для неё глубину.
— Её просто расплющило бы.
— Их и расплющивает. Тайна давит на них — и они обе не выдерживают давления.
— Поэтому и орут друг на друга?
— Да.
— А вдруг кого-то раздавит? И что ты будешь делать с этой тайной?
— Ничего.
— Но ведь… разве тебя не интересовало, кто твой отец?
— Нет. Ведь его не было рядом. А зачем тратить время на тех, кто не рядом, мысли, чувства, особенно лучшие? Это жалость к себе — создание кумиров.
— И то, что это католический священник, никак не поколебало твою веру?
— Нет. Я даже наконец-то по-настоящему поверил — вот как Он меня хотел, как верил в моё рождение, верил в меня…
— Кто?
— Господь…
— Макс, ты совсем спятил, в этом своём замке, превратился в религиозного фанатика, прикольно. А как ты догадался, кто твой отец? Нашёл что-то? Или услышал?
«Я увидел — священника сегодня, я видел своего отца, и он был потрясающе похож на тебя, и я понял, это не случайно: это либо Дивьен сбивает меня с толку, либо сам Бог — говорит правду», — Макс улыбнулся Снегу, ему захотелось сильно-сильно обнять друга, сжать его лицо в ладонях, чтобы запомнить его черты навсегда, как прикосновение к шёлку или к нагретому солнцем камню со слюдой — память самых кончиков пальцев, если потеряешь вдруг всё остальное; «чёрт, в туалет хочу», — и Макс перелез через Снега на пол; «на первом, налево от столовой», — напомнил Снег и взял книгу из-под себя. Макс спустился вниз, в одной комнате была приоткрыта дверь и горели такие же огоньки, как у Снега, и тихо-тихо играли флейта и арфа. Макс сходил в туалет, а когда шёл обратно, из-за двери выглянула Капелька. Она была в тёмно-синем, бархатном, рукава до пола, расшиты бисером и серебром, косы тоже до пола — и Макс подумал: у неё, наверное, там другой мир — венецианский бал пятнадцатого века.
— Привет, — сказала она, улыбнулась, сердце Макса забилось так сильно, будто там дом старый разбивали, сносили ядром; так запросилось наружу, в хорошие руки, что он испугался, вдруг она услышит.
— Привет, — ответил он и тоже улыбнулся.
— Ты Макс, ты ночуешь сегодня у Снега? Как твои дела?
— Да, мы поделили его книги, — она опять улыбнулась, у Макса закружилась голова, будто он в небо, полное снега глянул. — Всё хорошо.
— Да, точно, он же спит на книгах, рёбра как переплёт. А ты как, бедненький?
— Ну, я не такой уж избалованный, каким кажусь. Спасибо за сэндвичи, они были просто супер.
— Ты кажешься не избалованным, а нежным. Есть такие цветы, сложные, — свет, поливка, земля… Пожалуйста. Спокойной ночи.
Макс шёл по лестнице, читая про себя Кретьена де Труа, Снег дремал, книга
Утром они встали еле-еле, по звонку будильника — Макс только читал о таких: огромный, железный, мучительный, орудие инквизиции; позавтракали самыми первыми — все Рафаэли спали — разогретыми сэндвичами, кофе с молоком; потом шли в школу — утро было странное, холодное, влажное, туманное, дыхание оседало инеем на воротниках; первой была алгебра и контрольная, Макс писал-писал, а потом вдруг будто оглох, постучал себя по ушам, но даже эха ладоней не услышал — и поднял глаза: кто писал и горбился, кто смотрел в окно — а там медленно пошёл снег, огромными хлопьями, величиной с кленовые листья; и вдруг понял: случилось что-то ужасное, страшное и ничем не помочь; а потом он побежал, в рубашке, в сменной обуви — лёгких замшевых туфлях, снег таял на щеках, в глазах, неестественно большой, и каждую снежинку можно было рассмотреть — какое она совершенство; учитель кричал: «вернись, Дюран, вернись! вернись, Рафаэль!» — потому что Снег побежал следом, и дыхание летело за ними, как порванная бумага, клочьями пара. Они бежали быстро, но Максу казалось, что так медленно, что даже оставляли в снегу за собой коридоры, как два самолёта. Они вбежали в замок, и замок словно сам сказал всё Максу — всё, что скрывал все эти пятнадцать лет: кто, где, с кем; и Макс бежал через галерею, через башню, через все ступени и коридоры, и гостиные, и спальни, и будуары, и кабинеты, и библиотеку, и кухню, и столовую, где смотрел на распятого Христа; и упал на колени перед ванной, в которой лежала Марианна — белая, белая, нежная, как первый снег, золотая, волосы её струились по плечам, глаза были закрыты, и ресницы отбрасывали тень, подобную горной, алая — ванна была полна горячей крови, а ванная была полна душного аромата, будто разбили флакон; Макс увидел, что так и есть: она вылила всё в воду, а куском перерезала себе вены. Макс смотрел на мать и думал о своём сне: сейчас она была такой наяву молодой и ослепительно-прекрасной, алый цветок, чай, пахнущий чабрецом, мандаринами, шафраном, орхидеей максиллария, лилией, иланг-иланг, ванилью, розовым деревом. Он не услышал собственного крика. Снег схватил Евгению, она пила кофе, услышала крики Макса, разбила чашку, побежала, теряя туфли, бигуди, упала на Снега, вырывалась, хотела посмотреть — как и тогда, тысячу лет назад, когда умер Макс; опять её ребёнок умер, ещё один её ребёнок умер, Марианна, сладкая, славная, которая любила цветы, а не людей, сидела все дни в саду, что-то сажала, копала, дарила всем на дни рождения горшки с гиацинтами, тюльпанами, розами; не нужно было её отпускать тогда, мир раздавил её. Снег держал Евгению крепко, а она билась, причитала по своей дочери; — Я убийца — кричала она. — Это я убила её, я убила своих детей», а Макс смотрел на Марианну и думал: «Ну зачем? Ты видела Артура? Он тебя разлюбил? Ну и фиг, я бы полюбил тебя, ещё год или два — и мы бы стали друзьями; ну почему кто-то не умеет ждать, жить…»
И набежало сразу столько народу — сколько этот замок не видел за свою жизнь: вернулись все слуги, молодые и старые, приехали врачи и полиция; Марианну бережно подняли из ванны — словно она нечто ценное, только прибывшая в известный музей статуя Венеры; потом унесли, помыли, расчесали ей волосы, надели украшения и платье; украшения были семейными, восемнадцатого века: жемчуг, рубины и топазы, какие-то цветы, браслеты и ожерелье — на них настояла бабушка, хотя в семейных украшениях не хоронили, их берегли в сейфах, и адвокат возражал, но бабушка сказала, что только так — и никак иначе, будто дверь закрыла, возвела Берлинскую стену; и ещё настояла на шикарном белом винтажном платье от Валентино, оно стоило ей целое состояние; так она похоронила дочь — как любимую куклу. Весь замок был украшен цветами, алыми и белыми, словно кто-то замуж выходил; готовили огромный торт, индейку, соусы, гарниры, салаты, мыли все полы и окна, а Макс сидел на одном месте — в большом кресле в библиотеке и не двигался, не шёл никуда, не спешил, смотрел в одну точку и не понимал, что происходит, всё звал себя: «Макс, проснись!» — но никак не мог шевельнуться. Люди вокруг суетились, передвигали мебель, накрывали чехлами — после похорон Марианны бабушка уходила в монастырь, жертвовала ему половину денег Дюран де Моранжа; и опять её отговаривали — и адвокат, и отец Алехандро; отец Алехандро даже взял её руки в свои, что для него было почти признанием в любви; но она ушла и ничего не сказала Максу, не оправдалась, не объяснила, сказала только о нём: «он уже взрослый, он с самого начала был взрослым, взрослее всех нас, что он, обед себе не приготовит?»; и даже записки не оставила, только коробку с письмами Артура посреди своей комнаты, красную, блестящую, в такие обычно подарки кладут, конфеты шоколадные, засахаренные фрукты, печенье трёхслойное, — знала, что он найдёт, прочтёт и будет писать, и тот ему тоже — и будут общаться, редко, скупо, просчитывая каждый шаг и слово, точно один из них в космосе; а Макс остался сидеть в своём кресле в библиотеке, и он сидел, и снег падал и таял, и вдруг увидел Снега — тот сидел у его ног, на ковре, улыбался, прекрасный, как заря, и протягивал ему чашку чая с молоком и сахаром и блюдечко с шоколадными кексами.