Арена
Шрифт:
— Или умирать?
— Ох, сдохнуть можно, Снег. Как же они меня достали.
В воскресенье Макс собрался в церковь: надел светлый свитер со снежинками, светлые джинсы и только сел к ботинкам, к шнуркам, как спустилась бабушка, вся при параде, словно в прежние времена, когда он был совсем маленьким: в белой шляпке с вуалью, в белом пальто, серебристом шарфе; и вдруг вышла Марианна — она пила кофе на кухне, сама готовила, здорово причём, Макс пил с удовольствием: много-много сливок и тёртый горький шоколад; «вы в церковь?! — воскликнула она; — подождите меня, я тоже, я за пару секунд»; Макс ответил: «конечно», но бабушка закричала: «нет!» — стукнула кулаком в белой перчатке по перилам; «почему?» «ты само проклятие, ты ещё спрашиваешь?»; и тут Марианна села на ступеньки и разрыдалась. Обычно она держалась, на всех скандалах, Макс думал: значит, что-то неправда,
— Бабушка, ты чего?
Он сел рядом с Марианной и обнял её, трясущиеся ломкие плечи, совсем девчачьи, под белым шёлком — ветки под снегом. Бабушка тяжело задышала, покраснела, сняла шляпу.
— Макс, ты предатель, ты невежа. Ничего не знаешь — а может, я права? Этой женщине нельзя в церковь, для неё ничего нет святого, она… она… спроси её о своём отце.
Воздух словно замёрз, словно от колдовства. Марианна замерла, сердце её перестало биться. Макс почувствовал, как мёрзнут его щёки — будто резко поднялся на высоту, под ногами реки и горы.
— Знать я не хочу ваши тайны, — сказал он ровно, — у меня своих полно. Уже ничего не изменится, как вы не поймёте? Я не изменюсь. Но в Церковь тоже не пойду, и вообще — мне уже давно надоело туда ходить. Захочу — вернусь. Знаю, что просто так Бог меня не оставит.
И ушёл. В свою красную, золотую комнату, лёг на кровать, стал смотреть в балдахин, потом уснул, а проснулся — было поздно; в окно светила луна — он не приготовил ужина; а в доме было тихо; «ох, — подумал Макс, — нехорошо, при чём тут Бог и при чем тут бабушка?» Встал, постучался к ней в комнату; «войдите», — тихо ответила она; сидела и вышивала; «бабушка, прости», — упал на коленки, уткнулся ей в юбку; бабушка погладила его по волосам, по щеке — Макс почувствовал, какие у нее тёплые, мягкие руки, словно трава в середине лета. «Ты и вправду не будешь больше в церковь ходить?» «не знаю, разве это так важно?» «не знаю»; и они сидели, молчали, Макс думал: «где-то идёт снег, сверкающий, как бриллианты, и под ним кружится Дэнми, мой прекрасный маленький принц…»
— Я так скучаю по тебе, — сказала бабушка, — по тому, как ты катаешься на велосипеде с книжкой по высшей математике, и не падаешь, и твои волосы сверкают в солнечном свете. Я скучаю по тебе маленькому. А теперь ты молодой.
— Что это значит? Что я теперь не с тобой?
— Не со мной.
— А ты боишься одиночества? Хочешь, я останусь с тобой навсегда и пойду на следующей неделе в церковь, чтобы ты больше не грустила?
— Я боюсь… ах, я боюсь, что разрешу тебе это — и погублю твою жизнь. Марианна права: я слишком привязываю к себе людей и не могу их отпустить, не могу простить им того, что они взрослеют, видят, что мир — не только замок. Ты ещё не хочешь уехать, не хочешь влюбиться?
Макс улыбнулся: бабушка показалась ему прекрасной, как Мадонна с картины Рафаэля, ослепительная королева босиком.
Ночью ему снился сон; Макс понял, что этот сон — вся правда: во сне Марианна была такой милой и маленькой, и очень красивой, а Макс — кем-то другим, высоким, и взрослым, и очень красивым, потому что, когда он шел по улице, на него все оглядывались с восхищением; Макс видел такое в глазах людей, смотревших на Снега, — в магазине, на переходе, в школьной столовой. Во сне Макс почему-то постоянно находился в церкви точно работал там; или сильно верил в Бога. Марианна помогала ему ставить алые цветы в вазу — «скоро Пасха, всё должно быть красиво»; они касались друг друга, и вдруг Макс понял, что весь вспотел: девушка была сама весна. Они с Марианной начали встречаться: на улице, будто случайно, в церкви, когда там не было никого; а потом случилось что-то великое — словно взорвали целый сад; словно вся энергия мира перешла в них, и гасли один за другим города: Лондон, Нью-Йорк, Париж, Москва, высыхал Мировой океан, и любовь шагала такая огромная, сильная, страшная, будто война миров, рассвет, — как апокалипсис, как огромным алый цветок растёт, и во все стороны бежит трещинами асфальт, падают самолёты…
Утром Макс приготовил завтрак — самый лучший на свете: адыгейский сыр, омлет с помидорами и луком, масло и тосты, жареные сосиски, абрикосовое повидло; поднял его и бабушке, и маме; позавтракал сам и ушёл в школу, пробыл там весь день, а потом они со Снегом сидели и играли в шахматы на окне, мимо пробегали младшеклашки. «Надеюсь, они смогут сами приготовить обед», — сказал Снегу, Снег хрюкнул: «низы не могут, верхи не хотят, ты вступил на скользкий путь революции» «я не могу быть революционером, я ведь дворянин» «такие тоже были» «шли против своих?» «их тошнило». Начало темнеть, «я пойду, — сказал Снег, — у Капельки вот-вот роды, я за ней приглядываю, я и Река, но с Реки станется — уткнётся в книжку в ванне»; и ушёл — Макс сложил шахматы, сел на велосипед, поехал к замку, остановился, посмотрел на него — высокий, чёрный, красный, сверкающий, будто фата-моргана, вот-вот взлетит, — не смог, не захотелось ему домой; и он слез с велосипеда, подошёл с ним к лавочке, последней на дороге, на лавочке уже сидел человек и читал книгу. Макс сел на самый край, стараясь не мешать. Человек опустил книгу.
— Уже поздно, почему ты не дома? — Максу не хотелось разговаривать, но голос у мужчины был таким глубоким, волшебным, будто комната, полная аквариумов; Макс посмотрел на него — это был священник, но незнакомый Максу совершенно. Читал он часослов в чёрном бархатном переплёте; глаза человека были тёмно-синими; у Макса закружилась голова — и он подумал, что дьявол пришёл за ним.
— Я не хочу домой, там мама и бабушка, они вечно ссорятся.
— А что так?
— Не знаю; не могут прошлое поделить, кто в чьих бедах виноват.
— Такое часто бывает. А как тебя зовут?
— Макс.
Макс… Красивое имя. Был такой великий полководец в Древнем Риме. Максимус Мериди. Я в детстве его обожал, всё мечтал, чтобы меня Максимом назвали. А меня зовут Артур.
— Вы католический священник?
— Да. Отец Артур. А ты католик?
— Конечно.
— Напротив, странно. В этом городке все лютеране. А что это за замок? Какая-то местная достопримечательность?
Макс вновь взглянул на замок. Темнело, не светилось ни одного окна с этой стороны, и замок скоро действительно улетит, растворится в ночи.
— Это замок Дюран де Моранжа. Но он не настоящий — это реконструкция замка тринадцатого века, который был разрушен революцией в восемнадцатом. Дюран де Моранжа просто восстановили его по чертежам и воспоминаниям, но так точно, что даже семейные привидения в нём поселились.
— Семейные привидения? Это какие же?
— Ну, например, Белая Баронесса. Это призрак Клары де Моранжа, очень жестокой женщины, травившей всех подряд, даже её собственные сыновья боялись пить вино за её столом. В итоге сыновья её же и убили — она отравила их жён; боялась, что они подговорят сыновей её убить; она появляется на лестнице донжона во время июльского полнолуния, как раз когда её с этой лестницы столкнули, — вся в белом, заламывает руки и исчезает в лунном свете…
— Как ты хорошо про это знаешь, ты экскурсовод?
— Нет, для экскурсий замок закрыт, это частная собственность. Я просто последний из Дюранов де Моранжа, — Макс устроился удобнее на лавочке, обхватил ноги руками, положил подбородок на колени. Пару минут они молчали. Макс рассматривал священника: у него оказались очень красивые руки — тонкие длинные пальцы, очень белые, с короткими, но идеальной овальной формы розовыми, словно створки перламутровой раковины, ногтями; такие руки Бог создаёт раз в столетие — как красивый по-настоящему храм. — А что вы здесь делаете? Вы — новый священник в приходе Лурдской богоматери?