Арена
Шрифт:
— Не ошибаешься. А что, там была моя фотография?
— Да, была. Ты очень нравился Гермионе, потому что тот же типаж, что и Ричи, — чёрные волосы, бледное лицо… извини, я не обидел тебя?
— Нет. — Кристиан прикоснулся к щекам, — правда, я весь заледенел. Ты точно не специально подошёл к моей машине?
— Точно. Я не выдам тебя, клянусь, никому не скажу, что видел тебя.
— Это хорошо. А что ты хочешь взамен?
— Ничего. Ты же спас мне жизнь. Но если ты дашь мне совет, будет совсем замечательно.
— Совет?
— Ну да. Я же хочу исчезнуть, как ты, как Ричи; неужели ты не понял?
Над столиком висела хорошая картина: дождливый ночной город, красные и жёлтые огни, расплывающиеся в каплях, не капли — пионы; узнавалась улица св. Каролюса. Между молодыми людьми стало так тихо, точно не было никакого кафе кругом, Рождества, шампанского, шоколада; словно они не сидят за столиком, а идут по воздуху, сказочному пространству, нарисованному Миядзаки: звёзды вокруг, запах цветов и музыка еле слышная, вызывающая слёзы, — «Вальс цветов» Чайковского.
— Это работа Сатина Богарне, я его знал, — сказал Кристиан, — очень давно, он учился на художника, у него все в семье художники, трудно стать кем-то другим, но он передумал, ушёл учиться на инженера и строит теперь корабли; настоящий человек, красивый, длинноногий, широкоплечий, из книг Джека Лондона словно. Странно, почему тебя не отдали учиться в художественную школу? — прибавил он. — Не представляю тебя в военной академии: упал-отжался; хотя форма тебе идёт.
— Мне всё равно, — наморщил нос Эдмунд. — Это же не настоящая жизнь. Знаешь, я живу как тело; будто у меня есть тайна, вторая жизнь — словно я мальчик из приличной семьи, который на самом деле герой комикса или Стивена Кинга: он умеет жечь взглядом предметы, двигать их, или у него лезвия вместо пальцев иногда, когда он злится; и нужно, чтобы что-то аномальное случилось, тогда я смогу выбраться из замка, спуститься с горы или спалить весь город — стать настоящим, живым… Это пафосно?
— Нет, — сказал Кристиан, — только моя история совсем другая. Я боюсь, что не смогу
— А ты не встречал Ричи Джеймса? А то у меня целая теория, что все добровольно исчезнувшие общаются, что это заговор такой, общество масонов; у них есть свои места, где можно получить помощь материальную, общение; нет?
— Нет, — улыбнулся Кристиан. — Я не видел Ричи Джеймса, хотя знаю, кто он такой. Он исчез, когда я учился в школе и был как ты, как Гермиона, мы обожали такую музыку и такие истории. У меня, наверное, те же диски, что у Гермионы; когда я ушёл из дома, они все остались там, в прошлой жизни, и я всё искал и докупал; я до сих пор слушаю брит-поп. Ну и ещё оперу.
— Ужас, — сказал Эдмунд. — А где ты живёшь? Снимаешь? Ты же шофёр, не очень-то богатый парень, ты сам сказал.
— Квартиру я купил предусмотрительно, это правда, на имя нашего старенького управляющего — он единственный знает, куда я пропал. Я звоню ему иногда, он рассказывает, что с мамой, с папой, с сестрой, как их здоровье, дела… Это очень больно.
— Ага, значит, ты готовился, чтобы пропасть?
— Да, я возился целый год.
— Так кто же эта девушка? Такая же классная, как Гермиона?
— Думаю, да. Когда я слушал твой рассказ, то понял, что они похожи: в них столько силы и страсти, столько материального, они так любят жизнь; знаешь, все эти штучки, которые, собственно, жизнь и есть: горячий шоколад, блинчики с бананами и шоколадом, маленькие кофейни, дождь и красивый зонтик — у моей девушки он с картиной Ван Гога, той знаменитой, «Терраса кафе ночью»; её зовут Лив. Моя история — коротенькая повесть Кейна или Маккоя, в мягкой обложке, чёрно-белое, безысходное. Мы с ней встретились в книжном магазине, очень похожем на тот, в котором ты хотел бы работать, — с деревянными стеллажами и стенами, картины повсюду, очень хорошие зимние пейзажи, сияющие такие, художник по фамилии Клевер; и настоящий камин, и кресла для читающих; был поздний вечер, я ехал с лекций; я учился тогда на втором курсе; мой отец очень поддерживал меня, считал, что я действительно талантлив, пригласил меня ассистентом в свой новый фильм, лёгкий, смешной, рок-н-ролльный мюзикл об уличных бандитах, стильных, на мотоциклах, актёры все сплошь почти мальчишки и девчонки; мы очень дружили с главным героем — Венсаном Винсентом, может, слышал? — Эдмунд отрицательно мотнул головой. — А, ну да, ты же видел всего одно нормальное кино; он шикарный актёр — был, он умер, я уже пропал тогда, прочитал в газетах — он выбросился из окна. Венсан был гений — люди боялись дышать, когда он просто шёл, садился на стул, курил, гасил окурок о каблук, — таким плотным от эротики и выразительности становился воздух, как черничный пирог; кстати, тоже сирота — из приюта; он играл в кино с детства; мы много разговаривали; я мечтал снять свой первый фильм с ним и ещё с одним парнем — Оливером Рафаэлем, моим однокурсником; не человек, а последняя фантазия — Хоул из «Ходячего замка», высокий, тонкий, развевающиеся чёрные волосы, огромные глаза, черты лица полудевичьи; он всё время танцевал и читал; не знаю, какой он актёр, но красавец невероятный; я мечтал снять с ними «Преступление и наказание», сумасшедшее такое, где все были бы влюблены в Оливера-Раскольникова, где его красота — роковая движущая сила и сам он раздражается из-за того, что мир не подчиняется ему просто так, и оттого убил бы старуху, — потому что она мерзкая, страшная и презирает его за красоту; Венсан играл бы его друга — Разумихина… Вот такой я был — юный, полный планов, писал сценарий, слушал рок-н-ролл и брит-поп, работал и учился допоздна; этот книжный был круглосуточный — я шёл между полок и искал «Ночной полёт» Сент-Экзюпери, мне вдруг захотелось его почитать, тоже придумать что-нибудь: молодого лётчика, обречённого, красивого, чёрно-белые кадры хроники, дрожащие, падающие самолёты, взрывающиеся города, музыка Muse повсюду; и увидел её — поверх книг, с той стороны стеллажа, она тоже увидела меня и улыбнулась — поверх книг; она стояла и читала «Тайный дневник Адриана Моула», удлиненное тонкое лицо, как с картин Гейнсборо, чёрные ресницы, чёрные брови, чёрные длинные волосы, ниже пояса, — и ослепительно-белая кожа и пухлые алые губы; просто Белоснежка — снег, кровь и чёрное дерево, такой монохром; одета она была просто — в чёрный облегающий свитер и тёмно-синие джинсы. Я был потрясён её красотой, сказал: «Боже, вы просто симфония Сибелиуса»; она засмеялась — так мы познакомились; потом шли вдоль полок и называли свои любимые книги. Я сразу всё-всё ей рассказал про себя, она — кое-что: имя — Лив Адэр, и на кого учится — на юриста, и что живёт с кучей родственников, и это ужасно; поэтому она проводит много времени в этом книжном и в библиотеках — просто чтобы побыть одной. Мне сразу захотелось жениться на ней, купить ей дом — настоящий особняк, как у Матильды Кшесинской, в мраморных колоннах, в лестницах с резьбой, с полами из редких пород дерева, с антикварной мебелью; я довёз её до дома; «красивая машина», — сказала она; это был «Майбах Цеппелин», он стоит целое состояние, мне подарили его, когда я поступил в университет — сам, без взяток, все экзамены на пять, — а там, помимо собеседования и творческого экзамена, где могло помочь имя папы, ещё были история, язык, литература — довольно жёсткие; и вообще я обожаю винтажные автомобили, читаю о них, езжу на выставки и аукционы — такое увлечение, как кто-то читает всё о Древнем Риме или собирает рождественские открытки с домиками или виниловые пластинки с классикой…
— Или богемское стекло, — сказал Эдмунд. — Или все издания «Молота ведьм». Твоё такси — ещё одна твоя машина?
— Да. Шикарная, правда? «Ситроен-11», гангстерский автомобиль. Я купил её специально для… Подожди, не обгоняй, дай я расскажу нормально. Я довёз её до улицы, которую она назвала, получил поцелуй в щёчку — ароматный, как земляника, но ни телефона, ни свидания. «Не нужно», — сказала она; «я тебя чем-то обидел?» «нет, — ответила Лив, — напротив, ты слишком хорош, чтобы быть реальностью, — знаешь такое?» Я не знал, не понял, ужасно разозлился и всячески пытался её забыть — честно сказать, это сложно: она ведь самая красивая женщина на свете; прошло так много времени — месяц, нет, чуть больше, — месяц и одна неделя; я уже не помнил черты её лица, но помнил, что она прекрасна; у меня всё разболелось внутри за этот месяц, я даже пил обезболивающее, будто это зуб; всё время слушал одну и ту же песню — «Falling Down» Duran Duran; её крутили почти по всем радиостанциям — от «Радио-любовь», самого попсового, до «Тумана», где у всех диджеев мания самоубийства; придумал нашу вторую встречу: о чём мы будем говорить; как она, наконец, расскажет, что любит — ванильное мороженое с шоколадной крошкой, фильмы Вуди Аллена, просыпаться рано утром и кататься на велосипеде по рассветным улицам; как я приглашу её в итальянский ресторанчик, где у меня знакомый повар — он готовит народную кухню, для рабочих и крестьян, большими порциями, с огромным количеством масла и зелени, и она не будет худеющей девушкой, а оценит; потом отвезу на море — на какой-нибудь остров, где очень-очень мало людей и самые красивые в мире раковины: завитые, как локоны Венеры на картине Боттичелли, бело-розовые, перламутровые, с серебристыми вкраплениями, будто слюда; думал, какую роль мог бы дать ей в кино — в чёрно-белом, классический нуар, что-нибудь по Рэю Чандлеру, длинные чёрные платья с вырезом на спине и прозрачные пеньюары от Лагерфельда; представлял что-то совсем безумное: что она полюбит меня, что она прекрасная и чудесная, само совершенство, тоже любит читать, как и я; и как мы будем жить вместе сто лет, заведём детей; иногда мне казалось, что она уже моя, живёт со мной, и я становился уверенным, лихорадочно весёлым; и вдруг земля притянула меня к себе: двоюродный брат пригласил на вечеринку — «чисто мальчишескую, — предупредил, — не вздумай приводить девчонок, там их будет полно — мой друг женится»; «а книжку можно взять?» — он хохотал так, что опрокинул на себя свой эспрессо. Чтоб он им подавился тогда и умер в страшных, как от бубонной чумы, мучениях. Я пришёл — честно сказать, такие вечеринки часто бывают у состоятельных мальчиков — это ты нестандартный состоятельный мальчик; мне постоянно жалко времени; но они постоянно происходят; и я пришёл — подумал, наверное, это то, что нужно, когда влюблён в несуществующее, в собственные придумки. Девушки там оказались очень красивые, рыжие, блондинки и черноволосые, в кружевном нижнем белье, чулках и на высоких каблуках, — такой классики я уже сто лет не видел, даже в видеоклипах; «я нашёл, — хвастался брат, — наконец-то открыли приличное агентство — никакого шантажа — классные девушки, одеваются в горничных девятнадцатого века, в чёрный латекс, в монашек — во всё, что попросишь, и танцуют, связывают, мешают коктейли, делают массаж с аромамаслами»; и там была Лив…
Эдмунд ахнул, будто наступил на краску разлитую, красную, в новых ботинках, и испугался не за обувь, а что не краска — кровь.
— Н-да, — Кристиан закурил и стал похож на персонажа из своего неснятого нуара — на самого Марлоу: очень молодого, очень печального, когда блондинка умерла, и только дождь и бар для одиноких, — там была Лив… Такая красивая… вся в чёрном кружеве и красных чулках… Я увидел её, а она увидела меня, мы сделали вид, что не знаем друг друга; я ушел в спальню с другой, блондинкой в белом… Я нашёл Лив через это агентство — приехал на своём «Майбах Цеппелине» в рабочий квартал у реки, дворы полны зелени и детей, одиннадцатый этаж, подъезд весь разрисован, и лифт — кто-то написал там серебристым маркером: «Вера в звёзды, в числа, пожалуй, и означает слияние разума с магией» — это из Томаса Манна, «Доктор Фаустус», так просто эту книжку не прочитаешь — от скуки, в поезде или метро там, — её читают, наверное, только бедные филологи по программе; я подумал: на этом лифте кто-то из другого мира ехал — из моего; на площадке запах жарящейся картошки и рыжий кот — он сразу кинулся обтираться о ноги; я позвонил, дверь открыла толстая женщина
— И только поэтому? — подпрыгнул Эдмунд.
— Однажды она спала с мужчиной — богатым; может быть, даже с моим братом, кто знает; его жена отдыхала на море вместе с няней и детьми, он привёз Лив к себе домой; ванная была фантастической: в полу — огромная ванна, в форме раковины, словно бассейн маленький; вокруг светло-коричневая плитка, колонны миниатюрные, и стены все расписаны под фрески греческие; потом она вернулась домой — в четырёхкомнатную квартиру, что немыслимая роскошь по меркам рабочего квартала; а в ней и вправду куча родни — братья, сёстры, у всех свои дети уже; Лив самая младшая; она стащила соль из той греческой ванной, но ванну принять дома так и не смогла — постоянно стоят тазики с замоченным бельём; или висит уже постиранное, капает на голову, или кто-нибудь начинает ломиться с дикими воплями: «чего ты там расселась? одна, что ли?». «И я сказала сама себе, как Скарлетт: больше никогда в жизни я не буду мыться в ужасной ванне и ходить в ужасный туалет», — она сама смеялась, и я не поверил, что хорошая ванная комната так важна для красивой девушки. Схватил её за руку и сразу предложил все ванные и душевые на свете — но она расплакалась тут же, сказала, что даже если бы я появился тогда, когда ещё ничего не было, кроме желаний, — она бы и то не согласилась: слишком хорош я для неё; все бы думали, что у нас брак по расчёту; а сейчас она всё слишком испортила в своей жизни, чтобы портить ещё и мою; «никогда, — сказала она, — никогда я не буду с тобой…» Ах, если бы ты видел её, Эдмунд! Какая она красивая! Будто королева эльфов — такая сказочная, неестественная у неё красота, порой она даже кажется уродливой из-за этой нечеловечности. И в моей любви, наверное, тоже есть что-то неестественное — что-то от проклятия, колдовства, приворота отравленных яблок, вина… Я думал целый год, не видел её целый год, пытался даже покончить с собой: лёг в ванну и надрезал вены; когда мне стало плохо, вдруг подумал: я же её не увижу теперь никогда-никогда, в аду мы окажемся в разных кругах-этажах; я представлял ад чёрным дворцом со стрельчатыми окнами и полом в чёрно-белую клетку; круги — это этажи — представляешь, жить на разных этажах… уфф… еле вылез, перевязал запястья и на следующий день бегал у отца на съёмках как ни в чём не бывало; но любовь не уходила, выкручивала мне внутренности, словно рак какой-то; однажды у меня даже загорелась постель — от моих раскалённых мыслей; я говорил и говорил сам с собой — что мне нужно; и сказал сам себе, что мне даже не нужна её любовь — просто видеть её хоть иногда, ехать вместе в машине, молчать, слушать радио…
И я исчез. Я устроился на работу в агентство шофёром, сшил форму, купил «Ситроен», шарики внутрь — я видел это в одном клипе, чёрно-белом: винтажная машина, на заднем сиденье девушки в нижнем белье занимаются любовью, а по полу машины катаются стеклянные шарики; пару пледов, чтобы девушкам было хорошо; квартирку крошечную, в красивом старинном квартале, где полно антикварных лавочек и маленький рынок рядом — со свежей зеленью и рыбой; всё на имя своего управляющего; он иногда приходит пить чай, он любит овсяное печенье в шоколаде; чудесный старик, такой английский, всегда в костюме-тройке, галстуке в тон, с тростью и маленьким вредным кокер-спаниелем; очень переживает, но верит, что закончится всё хорошо; что Лив согласится выйти за меня, а родители примут нас… Я ужасно полюбил эту квартиру — у неё окна на солнечную сторону, настоящий камин, а в подъезде вместо обычных стёкол — витражи; это старинный дом, в нём когда-то был детский приют при католической церкви; кстати, церковь по-прежнему на углу, открыта круглые сутки, всегда можно зайти, помолиться, поставить свечку Деве; булыжные мостовые; в антикварных лавочках и в IKEA я накупил всяких штук для дома: белое кресло, белые занавески, диван полосатый, белый ковёр, пушистый, фотографии чёрно-белые, пожелтевшие, на стены — жизнь проститутки; ужасно, да, но я потом догадался, а с первого взгляда они мне безумно понравились: сложные и дорогие по постановке, и при этом удавшиеся — безупречные; проститутка там молодая и старая, никакой обнажёнки, просто какие-то моменты: вот её будто сбила машина, она несла корзину яблок, яблоки рассыпались по всей мостовой, шофёр помогает ей встать; она расстёгивает запонки изысканному хлыщу, комната, полная вещей, и зевающая бывалая товарка на заднем плане; цикл был неполный, антиквар пообещал поискать ещё; купил полотенца, постельное бельё, корзинки всякие, комодик, выкрашенный в белый, коллекцию белых перламутровых ракушек на каминную полку; никогда не думал, что возиться с домом так приятно. И бокалы под белое вино — старинные, один с трещинкой, желтоватые; я их как раз нашёл в «Стеклянном магазине». И большую часть дисков и книг покупал заново — я перечитываю книги и могу слушать один альбом целый месяц. Это было нескучно — даже великолепно — я придумывал мир, в котором буду жить; словно собирался снимать наконец-то фильм… Когда я первый раз приехал в шофёрской форме за Лив, она меня не узнала — она не узнавала меня почти год, пока уже все девушки со мной не подружились, не разболтали: «о, у нас такой дивный шофёр!..» Она плакала, кричала, что я извращенец, как я мог погубить свою жизнь, а я вёз её к очередному клиенту и боялся, что от волнения попаду в аварию: всё размывалось перед глазами, как у разбившего очки; а потом она приехала ко мне домой, в мою маленькую квартирку, ночью — я был выходной несколько дней, не спал, читал в кровати, детектив Суджаты Масси, «Мастер икебаны», пил вино из любимого с трещинкой бокала, в пижаме, — она позвонила по телефону сначала, разбитым пьяным голосом: «я к тебе еду, готовь коньяк»; «я не пью коньяк и не хочу тебя видеть такой» «а какой я должна быть, принцессой из «Зачарованной»? тебе же нравится страдать, нравится, что я Дама с камелиями, что я Роксен», — но она всё-таки приехала, я открыл: она была просто ужасная, пропахшая потом, сигаретным дымом и духами; еле уложил её спать — она попыталась изобразить стриптиз, покидала в меня всю свою одежду, я вытащил футболку чистую, надел на неё, она смеялась и выворачивалась; потом уснула всё же, что-то бормотала во сне, моё имя несколько раз; я оставил гореть ночник и то читал, то смотрел на неё — думал, неужели мне и вправду нравится страдать; утром она проснулась — села, стала оглядываться: у меня вся комната в киноплакатах, я обожаю кино по-прежнему, покупаю понравившиеся в кинотеатрах после того, как фильм пройдёт; я сидел в кресле у окна — там я заснул, проснулся рано утром, помылся, переоделся, выпил кофе уже, она же спала долго-долго, в комнате стоял тяжёлый запах спиртного, я открыл окно был солнечный день; «Кристиан?» — я посмотрел на неё поверх книги; она потом сказала, что испугалась меня, испугалась, что я разлюбил её, — такой я был красивый и надменный; «это твоя квартира?» «да» «просто кукольный дом какой-то, музей Тургенева» — это, наверное, из-за антиквариата и белого; «сильно я вчера нахулиганила? спасибо, что приютил; иди сюда, ко мне», — протянула ко мне руки из постели, я не шевельнулся. «Нет, простого «спасибо» достаточно» «что? уже не любишь?» — она кинула в меня подушку, я увернулся; «как тебя любить, такую страшную?» — а она засмеялась, провела рукой по лицу — вся в потёкшей косметике: «о да, я, наверное, похожа на персонажа из фильма «Ворон»; у тебя есть душ и чистое полотенце? нет, лучше не чистое, дай мне своё», — я дал ей чистое полотенце и белый банный халат; она ушла, пела там, в душе, песенку Монро: «Ту-ту-пи-ду-у»; я сварил кофе; она вышла нежная, чистая; «ну как тебе моя маленькая ванная?» — я помнил про неё, когда обустраивал дом, и её сделали белой, зелёной и латунной, под модерн; над ванной — полочка с цветами; «как же у тебя много всяких гелей и скрабов, больше, чем у меня», — она забыла разговор про ванную, а я не стал напоминать, сказал, что просто люблю покупать красивые упаковки; «кофе?» — но она обняла меня, прошептала: «а теперь можно?»; и я помню только, что в голове у меня играло что-то восхитительное, сладкое, тёмное, как вишнёвое варенье, — «One Night» группы Travis; а потом мы ещё сварили кофе, потому что этот остыл; я хотел сготовить завтрак; «нет, мы пойдём в моё любимое место, — сказала она, — я угощаю, не волнуйся, оно совсем недорогое». И мы пошли во «Фрай»; это место я знал — кофейня недалеко от меня, там продавали чай хороший на развес и кофе, и всякую посуду: чашечки, чайники, турки, ситечки для чая — всё из разных стран: из Китая, Японии, Эстонии, Франции; пекли свой хлеб — с орехами и специями, можно было купить обычный хлеб, его заворачивали в бумажные промасленные полотенца; мы заказали гору всего — будто не ели лет сто: салат, круассаны, булочки, торт, пирог, желе, мороженое с йогуртом, блинчики с бананами и малиновым вареньем… Так я стал её парнем: мы ходим в кино, по книжным, продуктовым, мебельным, выбираем одежду вместе — она иногда живёт у меня; однажды мы даже ездили на море… почти, как я мечтал… Иногда она ненавидит меня, уходит, гуляет, пьёт, смеётся над моими книгами и страстью к занавескам, как она называет, — я вправду люблю посидеть дома, навести уют, прикупить что-нибудь из штучек: торшер, картинку, чашку… Потом возвращается, плачет, целует мне руки, кричит, что разбила мне жизнь, что ей теперь только в Иерусалим босиком идти, грех за меня замаливать; я отговариваю, смешу её, готовлю ужин, и мы смотрим под него фильм, старый, чёрно-белый, с Одри Хепбёрн, словно какая-нибудь семья…