Арена
Шрифт:
Скромное здание уютно устроилось на каких-то задворках. В Москве хватает кривых улочек, где жмутся друг к другу всякие конторы, никому, кроме своих хозяев, не нужные. Здание — старое, обшарпанное; вывеска, гласящая о том, что здесь расположена торгово-посредническая фирма «Арена», висит криво, заранее информируя потенциального клиента, что здесь ему ничего хорошего не обломится. Если же клиент был слепым или тупым и все же начинал ломиться в скрипучую дверь трехэтажного «особняка», то его любезно встречала секретарша Ниночка, славившаяся среди сотрудников «Арены» своим умением подобрать к каждому посетителю нужный тон.
Впрочем, когда же нормальные клиенты с улицы приходят? И покосившаяся вывеска, и дверь — старая, потемневшая от времени и непогоды, растрескавшаяся и скрипучая — все это было призвано отпугивать тех, кто шатается по конторам в поисках чего подешевле. Падок наш народ на халяву. Главное, ничему не учится — ни на чужих ошибках, ни на своих. Именно здесь, в этих обшарпанных фирмах-однодневках, вам запросто подсунут не просто «тухлое», а откровенно ворованное железо, грубо откажут в помощи и гарантиях, и потом окажется, что, обратись вы в приличную фирму — сэкономили бы деньги и время. Умные люди это понимают и в «Арену» не идут. А для остальных есть Ниночка.
— Ой, Саша! Привет! — расцвела она в улыбке, завидев в дверях Трошина.
— Привет, Нинок! — улыбнулся он в ответ. Ниночку все любили — наверное, потому, что никому из своих она никогда не хамила, всегда была мила, дружелюбна и улыбчива. — Как дела? Новости есть?
— Да какие там новости, — махнула она рукой, устроилась поудобнее, как кошечка, в мягком кресле и принялась полировать ногти. Большую часть дня она занималась чем-то вроде этого. — Женьку премии лишили, а так все тихо и спокойно.
— Премии? За что?
— У Гоги спроси…
— Нинуля, — посерьезнел Александр, — я тебе сколько раз говорил, что Генрих Генрихович не любит, когда его называют Гогой.
— Это ты говоришь, — пожала плечами секретарша, — а ему, как мне кажется, глубоко по барабану. Ты рули наверх, там ребята премию обмывают Женькину.
— Ты ж говоришь — его лишили…
— Ну вот это и обмывают. В смысле поминают.
— А ты-то что ж?
— А я, Сашенька, таблетки для похудания пью, и, пока курс идет, спиртного — ни-ни. Даже грустно немножко.
— Нинуль, ну какие тебе таблетки? Ты и так можешь любой модели сто очков вперед дать. Фигурка — загляденье.
Ниночка на мгновение зарделась, но потом фыркнула:
— Ты-то не особо заглядываешься… И вообще, много вы, мужики, понимаете. Ну иди, иди, ребята ждут…
Он прошел мимо порядком запыленных стеллажей с образцами техники, которой якобы торговала «Арена», — техники старой и непрестижной, коей если кто и прельстится, то только какой-нибудь нищий студент… Хотя цены за пыльным стеклом значились такие, что любой покупатель тут же терял дар речи. За дверью располагалась лестница, ведущая на второй этаж, — тоже производившая удручающее впечатление. Саша поднялся по скрипучим ступенькам и ввалился в «кают-компанию» —
Команда была в сборе. Женька, как виновник торжества, разливал коньяк по крошечным рюмкам, остальные резали лимоны или просто ждали, когда дозы будут отмерены. Наташа крутила в руках бокал с шампанским и между делом строила мужу «страшные глаза», поскольку искренне считала, что пить на работе нельзя. Правда, в то же самое время она была убеждена, что шампанское — не питье, а так, баловство. Лика тоже разглядывала пузырьки в бокале— насколько Саша ее знал, уже не в первом. Стае валялся в кресле, взгромоздив ноги на стол, и делал вид, что жгучих взглядов жены не замечает.
— Салют, ребята!
— О, кэп! Давай к столу, сегодня у нас праздник!
— Праздник или поминки?
— Это как посмотреть, — хохотнул Борис, быстренько завладев рюмкой и аппетитным желтым ломтиком. — Если ты про Женькину премию, то поминки, а если Малой после этого за ум возьмется, то наступит всем праздникам праздник.
— Стае, все хотел тебя спросить: мне вот кажется, что сидеть в кресле, закинув ноги на стол, жутко неудобно.
— Зато имидж! — Стае не улыбнулся. Он вообще никогда не улыбался, благодаря чему часто с совершенно серьезным лицом говорил такое, от чего остальные сползали под столы. — Буржуи считают, что это круто, а мы у них все подряд перенимаем. Борис, где моя рюмка?
— Вон, стоит и тебя дожидается. Иди, бери… На лице Стаса обозначилась работа мысли, затем он вскинул брови:
— Слышь, дядик Борик, я понял твой прикол. Я сейчас встану, а ты сядешь!
— Да тут кресел…
— Но мое-то теплое!
— Ладно, трепачи, минутку тишины. Евгений, за что тебе бабки обрезали?
Малой, которого вдруг назвали полным именем, почувствовал в тоне капитана официальную нотку и вытянулся в струну. По стойке «смирно» с бутылкой дорогущего коньяка он смотрелся весьма оригинально.
— Как сказал Штерн — за то, что меня позавчера убили. Саша нахмурился и непонимающим взглядом обвел членов Команды:
— Не понял? Тебя одного, что ли? Вон, Ташу, Борьку и Лонга тоже положили.
Женя посерьезнел, с лица сползло вечно дурашливое выражение. Он поставил коньяк на стол и опустил голову.
— Гога… Прости, кэп… Штерн сказал, что меня опять убили первого. И еще сказал, что если… и дальше так… то он меня… попрет.
— Вообще-то за состав команды отвечаю я, — буркнул Трошин. Поднявшееся было настроение стремительно падало. — А ты, дорогой, не считаешь, что Генрих в чем-то прав?
— Саш, ну какой из меня фехтовальщик? — взвыл мелкий, на две головы ниже Александра, Женька. — Ну ладно бы там рапирой или еще чем. Но эти ваши железки я едва поднять могу. Мне бы что попроще — автомат или лазер…
— Значит так, — прервал его капитан, — двадцать часов тренажера по классу А4.
— Сколько???
— У тебя что, с утра со слухом плохо? Я же ясно сказал: тридцать часов.
Женька намек понял. Если он еще раз откроет рот не ради коньяка, то часов будет много больше: с капитана станется, он в таких вещах шуток не понимает. Малой откозырял, надеясь, что прикладывание руки к пустой голове не будет воспринято как издевка и не вызовет прогрессии наказания, и протянул капитану рюмку.