Арфеев
Шрифт:
Это закон…пусть будет природы. Да, это закон природы. Если кто-то падает и хочет удариться об дно, не мешай ему. Иначе ударишься сам.
Рома закусил колбасу хлебом и закрыл глаза.
Справа монотонно жужжал холодильник, и жужжание это на фоне тишины выворачивало наизнанку. Оно навевало чувство одиночества и пустоты. Даже стены замолчали, наконец заткнулись уступив место молчанию. Самое паршивое, самое гадкое, что можно чувствовать, сидя у себя дома, так это одиночество. Лишь собственное дыхание отзывалось в голове, весь мир продолжал молчать, будто специально отвернулся от Ромы. Да, от него отвернулись все. Начинаем загибать пальцы: Настя, любовь всей его жизни; отец, едрить его в жопу; мать, не различающая добро и зло. Один Женя всё ещё был на его стороне, но они с Ромой пока не
Да ничего. Мы просто хотим любви. Вот и всё.
Рома открыл глаза и застонал. Прижался лбом к столу и позволил себе заплакать. Как же сейчас не хватало Насти! Как он хотел вновь обнять её, прижаться к её коже и поцеловать такие знакомые губы! Как он хотел просто слушать, как она что-то ему говорит и говорит, то и дело смеясь и отвлекаясь от темы. Настя…такая Настя… Она была для него чуть ли не всем, и понял это Рома только тогда, когда остался один, с колбасой в одной руке и куском хлеба — в другой. Он не умел готовить от слова «совсем». Предел его кулинарных способностей — сварить пельмени, и то облив себя пару раз кипятком и получив в итоге какую-то кашу. Но вот Настя… Она могла бы стать шеф-поваром мирового класса, если б захотела.
Как только Рома подумал об этом, улыбка проскочила на его лице, прямо под текущими ручейками слёз.
Настя готовила бесподобно. В её блюдах чувствовались некая теплота и что-то такое, что отличало от всех этих шедевров в ресторанах. Кухня была для неё мастерской, а различные ножи, сковородки, кастрюли и ещё бог знает что — инструментами. И с помощью этих самых инструментов создавалось то, отчего сердце сразу улетало к серо-голубым глазам. Она знала все тонкости готовки; никогда не забывала, что Рома любит, а что не любит, и никогда не разочаровывала завтраком, обедом или ужином. Конечно, они ещё не жили вместе, но дни, проведённые рядом, можно было обожать хотя бы за вкусную еду. Сколько бы не решалось споров, неизменным всегда будет одно: если женщина хорошо готовит, у неё уже есть один козырь в рукаве.
Настя казалась Роме ещё сексуальнее на кухне. Особенно с утра. Особенно в его рубашке. Её упругие ягодицы всегда выглядывали из-под белой ткани и притягивали своими формами, своими изгибами. И только один мог их коснуться, мог снять эту рубашку и насладиться тем телом, что бесконечно любил. Солнечные лучи всегда подчёркивали красоту Насти, отражались бликами в её серо-голубых глазах и освещали до боли приятную улыбку, после которой обычно следовал поцелуй.
Рома застонал громче и схватился за края стола.
Иногда она хрюкала, когда смеялась. Иногда била его ногами во сне и всё время перетягивала на себя одеяло, так что холодные ночи становились ещё холоднее. Она любила лезть целоваться по утрам, зная, что из её нечищеного рта воняет так, будто там кто-то умер. Обожала кричать «Я МОНСТР!!!» после того, как смывала с себя всю косметику. Ей были чужды притворства и вечные маски — Настя всегда поражала искренностью и честностью. Говорила то, что думала. Делала так, как считала нужным. И пусть порою это подбешивало, оно не могло не вызывать уважения. Эта девчонка способна постоять за себя, и силе воли её можно только позавидовать.
Но лишь с Ромой она могла быть слабой и полностью открытой. Лишь с Ромой она не стеснялась хрюкать и пукать, смеясь над этим вместе с ним.
Как же сейчас он хотел оказаться рядом с ней! Прижать к себе и поцеловать макушку, гладя по спине и наслаждаясь моментом! Наплевать на все ссоры! Они окупят их страстным поцелуем и заключать друг друга в объятья, слыша биение двух сердец! Какая же это всё-таки была хрень! Долбанная хрень! Не прошли одни прослушивания, пройдём другие, но мы должны держаться вместе! Должны! Господи, Насть, надеюсь, ты сейчас спишь, потому что я заснуть не могу. Мне нужна ты. Нужна твоя улыбка и твой смех. Нужен твой шёпот у самого уха, говорящий, что всё будет хорошо, и я поверю ему. Поверю тебе. Потому что только рядом с тобой, Рапунцель, я могу быть слабым. Прости, ладно? Прости за футболку и за то, что всё испортил. Я люблю тебя, ты знаешь. Безумно люблю. И я…я…держусь
«Правда», — ответила бы ты и улыбнулась мне своей тёплой улыбкой. Я больше не буду ругаться по поводу того, что из-за твоего крема пачкается постель. Больше не буду ворчать как старикашка, когда мы уже не один час таскаемся по магазинам одежды. Я буду любить тебя ещё сильнее, Рапунцель, обещаю. Я вновь сделаю тебя счастливой, только, пожалуйста, будь со мной рядом. Просто будь рядышком, и всё у нас будет хорошо.
Правда?
Правда ведь?
Солнышко?
Где ты?
— Она здесь, — ответили стены, после чего Рома выбежал из квартиры.
Он хотел быть к ней как можно ближе, прижаться к её телу и провести губами по шее, но сначала просто обнять и долго-долго вот так стоять, пока мир не расколется надвое и не разъединит их. Хотя, даже в таком случае они будут держаться друг за друга.
Вариант поехать к Насте отпал сразу, потому что Рома не хотел тревожить её сон. Пусть отдохнёт и остынет. Его появление могло лишь породить новый скандал и прямо с самого утра. Да, Рома накосячил, но пусть от этого Настин день не начнётся плохо. Она заслужила спокойное утро, хотя что-то подсказывало, что её будет донимать за завтраком грусть, а вместе с кофе она выпьет странную тоску по чему-то произошедшему.
Но пусть Рома и не мог к ней приехать, он знал один верный способ, как оказаться рядом, даже если твоя любовь на другом конце планеты, хоть во Владивостоке.
Выйдя из дома, он тут же отправился в канцелярский магазин, купил пару ручек и небольшой блокнот (специально взял чёрный, потому что тот голубой просто сводил с ума), прогулялся пешком до ближайшего парка и, найдя укрытую листвой деревьев скамейку, уселся на ней.
Фонари освещали всё вокруг холодным сиянием, рядом почти никого не было, лишь одна парочка влюблённых, постоянно хихикая, гуляла по парку. За спиной то и дело проезжали машины, изредка слышались выкрики жителей из домов, но на всё это было плевать. Абсолютно плевать. Рома стал равнодушен ко всем звукам, закрыл глаза, подумал о Насте. О голой спине, по которой ластились её молочно-шоколадные волосы. О пухленьких губах, которые всё время трескались на морозе, и только гигиеническая помада могла спасти их. О первом сексе — таком постыдном и ужасном, что Рома с радостью бы удалил его из своей памяти. Но тем не менее, когда он вспомнил его, на лице заиграла искренняя улыбка. Это были их совместные воспоминания, фрагменты самых счастливых минут, и каким же даром обладали люди, раз могли переживать самые лучшие моменты жизни раз за разом, прокручивая их у себя в голове!
Рома тихо засмеялся, открыл глаза, раскрыл блокнот и начал писать.
Закончил он лишь тогда, когда солнце вовсю сияло в безоблачном небе, а по парку начали бегать утренние спортсмены, с такими бодрыми и счастливыми лицами, будто они по-настоящему радовались жизни. Рома пребывал где-то в другом месте, в пропасти между реальностью и сном. Век налились свинцом, и какой-то чёрт постоянно гудел в его голове, мешая нормально думать. Буквы на страницах напились и весело скакали по клеточкам; некоторые — держась друг за дружку, некоторые — поссорившись и разъединившись. Тело стало непослушным, будто игнорировало все импульсы мозга, но всё же Рома кое-как смог закрыть блокнот, даже не взглянув на написанное. С хрустом в коленях он встал и подумал: «О нет! Люди, спасайтесь! Сегодня утром в парке Петербурга ожила мумия! Она очень голодна и хочет спать, так что запирайте свои двери и никого к ним не подпускайте!»