Аргонавты
Шрифт:
А Эвридика поодаль собирала пышные букеты полевых цветов, чтобы душистым венком вознаградить певца. Но, видимо, излюбленная лужайка приглянулась не только влюбленным. Еще вчера утром такая свежая и душистая трава, сегодня - о, сегодня это было жалкое зрелище. Спутанная и измятая, она походила на поле, по которому прогнали стадо коров.
О, боги!
– воскликнула Эвридика жалобно, бросаясь к знакомому месту.
Что здесь могло случиться?
– Орфей, не узнавая, внимательно огляделся. Вдруг в измятой траве что-то сверкнуло. Что-то похожее на потерянную женскую туфельку.
Что это?
– из-за плеча на цыпочках попыталась дотянуться и рассмотреть Эвридика.
Похоже на обувь,- пожал плечами Орфей.
Обувь?
– удивилась Эвридика.
Эвридика тут же попыталась примерить туфельку на свою ножку.
Да это для гномов! Феи, лесные феи!
– воскликнула Эвридика.
– - Теперь я знаю, кто учинил это безобразие!
– радостно захлопал в ладони Орфей,- Видно, ночью тут неплохо повеселились лесные нимфы. А это,- встряхнул он туфелькой,- я слышал, что их одеяния мало похожи на людские. Но не будем мешкать, любимая, я тебе еще не показал того, что сегодня приснилось мне во сне. Это гимн.
Гимн?
– удивилась Эвридика.- Но ты же обещал писать песни лишь мне, нашей любви!
Тебе понравится,- заторопился Орфей, видя как в глазах Эвридики вспыхивают обиженные огоньки.
Да, да, конечно,- попыталась скрыть Эвридика охватившее ее чувство ревности. Она и сама не знала, что с ней происходит, ведь всегда она первой убеждала Орфея, что талант, дарованный богами,- это сокровище, которое не может принадлежать одному человеку, и Орфей просто-таки обязан в своих песнях рассказывать не только о своей любви, ведь песни Орфея пришлые люди разносят далеко в чужеземные страны, и там тоже с восторгом внимают чудным мелодиям певца.
Да, это гимн. Я придумал его... Вернее,- поправился Орфей,- он сам как-то возник в моей голове. Мне осталось только переложить свой сон на музыку и придумать слова, которыми я смог бы выразить свои чувства.
Чувства? К кому?
– тут же насторожилась жена.
Понимаешь, любимая, я доселе был, словно слепой. Жил, ел, пил, наслаждался любовными утехами. Но во сне ко мне явился некто, в ком я признал великого бога Зевса. И он приказал мне все свои силы и весь свой талант обратить во славу Греции, во славу моей земли.
Что-то мудрено ты говоришь,- нахмурилась Эвридика.- Греки, Греция, слава - в этих словах не вижу особого смысла. Какая мне разница где любить тебя? Разве ты относился бы ко мне иначе, будь я не гречанкой, а египтянкой, к примеру?
Эвридика, ты не о том,- попытался, путаясь в словах, объяснить Орфей.
Ну, ладно, покончим со спорами. Прошу тебя: играй же!
Орфей охотно снял с плеча кифару, прикрыл глаза, вспоминая пригрезившуюся мелодию. Эвридика брезгливо присела рядом.
Было такое чувство, словно это в ее доме до утра плясали гости, а теперь остался бесприютный и неприбранный стол, с опрокинутыми кубками, огрызками, разбросанными костями, словно в доме побывали буйные сотрапезники, а Эвридика любила чистоту. Она привстала и, стараясь не отвлекать мужа, чуть отошла. Но и здесь не покидало
Эвридика отошла подальше, углубилась в лес, время от времени прислушиваясь к звукам, доносившимся с поляны, и даже пение мужа сегодня не радовало ее. Что-то тревожное, смутное, беспокоило женщину.
А лес неприметно густел, колючие кусты неведомо откуда выросшие в светлой рощице за одну ночь, алчно цеплялись за края одежды, не пуская дальше. Но Эвридикой овладело то упрямство, одно из тех чувств, которое ты не в силах побороть. Ты разумом понимаешь нелепость своих поступков, но сердце, душа - они протестуют, словно какая-то злая сила подталкивает тебя, заставляя поступать вопреки логике.
Эвридика, спотыкаясь и оцарапываясь, продолжала углубляться в чащу. А лес становился темнее, пропала трава, сумрачная хвоя тянула к женщине свои лапы, и лишь редкие мхи на песчаннике - напоминание о том, что в природе существует еще что-то, помимо этой мрачной тишины, где сам воздух, казалось, сгустился, обволакивает плотным туманом, заставляя сердце биться чаще и перехватывая дыхание.
Где ты, Орфей?
– закричала Эвридика, вдруг осознав, что давно не слышит мелодии мужа. Вначале ей показалось, что Орфей просто умолк, обиженный ее невниманием. Она пошла вроде и верно, даже узнала это поваленное дерево, через которое перебиралась в прошлый раз, но под ногами захлюпало.
Эвридика остановилась, раздумывая, не рано ли она позволила страху овладеть ею, ведь она отошла от поляны чуть-чуть, только лишь чтобы не видеть те проплешины и поникшие, переломанные стебельки хрупких цветов, еще вчера таких живых и прекрасных.
Эвридика решила выбираться сама, упрямо пробираясь сквозь лесные заросли. Лес просветлел, стал реже, Эвридика вздохнула с облегчением.
Ну, вот, хороша бы я была, если бы устроила крик на весь лес. Ах, спасите, помогите, заблудилась,- женщина облегченно засмеялась.
Меж деревьями, ясно различимая, вилась тропинка, а любая тропа ведет к человеческому жилищу, не так ли? Эвридика подобрала одежды и, кое-как приведя в порядок спутанные волосы, двинулась по лесной дорожке. День снова улыбался ей. Человеку надо не так уж много, чтобы после пережитой опасности чувствовать себя счастливым.
Она почти хохотала над происшествием.
То-то развеселится Орфей, узнав, в какую я попала переделку!
– и Эвридика, со свойственной только ей любовью к фантазии, уже напридумывала тысячи подробностей ее лесного происшествия, как вдруг что-то холодное и скользкое коснулось ее ноги и тут же обвилось вокруг щиколотки.
Эвридика вскрикнула, в ужасе глядя на ярко раскрашенную гибкую ленту. То была одна из тех маленьких и юрких змеек, от укуса которых человек погибает мгновенно. Змея не торопилась. С плавной медлительностью, особой чертой всех ядовитых змей, пресмыкающееся осторожно сжимало кольца.
Она пробиралась все выше по ноге оцепеневшей женщины. Змея, они не охотятся днем, спала в той части леса, уютно устроившись меж древесных корней в теплой и душноватой ямке, когда шорох человеческих шагов и упавшая тень Эвридики ее разбудили.