Ариэль
Шрифт:
— Не помню, вроде так же. Обычно.
— Они разговаривали между собой? — спросил я.
— Нет. Светловолосый все время молчал.
— И значит, вы не разменяли им деньги?
— Нет, из принципа.
— Что было дальше?
— У окна вон лежит всякая мелочевка. Он взял маленькую отвертку и спросил, сколько она стоит. Отвертка стоила евро. Он дал десятку. Ну и на сдачу они получили монеты.
— Вы видели, на какой машине они приехали?
— Белый минивэн. Они припарковались вон там на горке, на Албертинкату.
На
— Хорошо бы понять, что им тут было нужно? — сказала Стенман и огляделась.
— Такие ребята не ездят на экскурсии по городу.
— Попробую угадать. Антикварный магазин Оксбау-ма, на который записан минивэн, замеченный владельцем комиссионки, находится всего в сотне метров… и пушная торговля Мейера почти на таком же расстоянии.
— И кого из них ты подозреваешь?
— Оксбаума. Зайдем по пути к нему переговорить.
Но мы сходили впустую. На остекленной двери висело объявление: «В отъезде».
— Укладывается в схему, — сказала Стенман.
Я немного подумал и сказал:
— Оксанен разыскивает «форд фокус». Поезжай на улицу Тойнен Линья в помощь Симолину. Нужно допросить соседей Таги Хамида и ремонтника. Я съезжу кое с кем переговорить.
Мой дядя Дэннис Кафка был моим самым близким родственником, если не считать брата. Дядя заменил мне отца после его гибели. Он во многом поддерживал нашу семью, не только предоставив маме ссуду на парикмахерскую. Дядя периодически давал деньги на учебу для меня, Ханны и Эли. Мне и Ханне он даже покупал коньки и велосипеды, когда у мамы не хватало на это денег.
Кроме того, он вносил значительные суммы в кассу взаимопомощи и кредитную кассу нашей общины, из средств которых оказывалась материальная помощь бедным еврейским семьям. Этим он заслужил большое уважение у членов общины, хотя и не принимал активного участия в ее жизни.
Больше денег я ценил то, что он общался со мной и с братом. Как и Саломон Каплан, дядя заметил мою застенчивость, но не сдался. Лишь позднее я сумел в полной мере оценить, как много он в свое время дал мне, хотя был очень занятым человеком, обремененным собственной семьей. Дядя разговаривал со мной до тех пор, пока не добивался ответа. Он всегда искренне интересовался мною и ни разу не проявил надменности. С ним можно было говорить о чем угодно.
Один из его детей умер от передозировки наркотиков в возрасте двадцати с небольшим лет, другой уехал в Израиль и теперь получил там гражданство, третий жил в Стокгольме. Жена его умерла лет десять назад.
Мы встретились в парке Сибелиуса. Стильно одетый, седой, с тонкими чертами лица, он шел мне навстречу в светло-серой фетровой шляпе и с тростью, увенчанной серебряным набалдашником, хотя она ему и не требовалась. Дядя был щеголем самую малость — или даже чуть больше.
— Я слышал, ты собираешься
— Приятно, когда о тебе еще кто-то помнит.
Дядя улыбнулся, показывая, что это была шутка. Он знал, что пользуется популярностью в кругу родни, ему поступало приглашений больше, чем он мог принять.
— Но ты ведь сейчас занимаешься крупнейшим в своей карьере делом, зачем же попусту тратишь время на прогулки в парке со своим престарелым дядей?
— Именно поэтому.
Дядя встал и заложил руки за спину. Это была типичная для него поза.
— Не понимаю.
Я рассказал о Зильберштейне, Мейере, Оксбауме и Бене Вейссе.
— Я хочу знать, в чем они все замешаны.
— Ты думаешь, я это знаю?
— Если не ты, то кто?
— Полагаю, все проще, чем ты думаешь, — сказал дядя. — Кто-то обратился к ним за помощью, апеллируя к их еврейству.
— «Моссад», что ли?
— Предположение серьезное, но не невозможное. Визит министра иностранных дел — очень взрывоопасное дело.
— Ты когда-нибудь слышал о проживающих за границей евреях, помогающих «Моссаду»?
Дядя засмеялся:
— Мысли сходятся. Ты в это веришь?
— А ты? Веришь, что в этом участвуют наши?
— И это не исключено, но мне довольно трудно представить, чтобы Мейер или Оксбаум работали на «Моссад», они такие осторожные и чувствительные. Зильберштейн еще куда ни шло, как ты думаешь?
— Их могли попросить о помощи в форме, которая была бы для них естественной. Оксбаума попросили организовать машину и заявить о ее угоне, а Мейера — послужить декорацией для Вейсса. Это не очень сложно. Кроме того, дети обоих живут в Израиле. И это тоже можно использовать.
— После смерти Вейсса они немедленно попали под подозрение.
— Может быть, Оксбаум именно поэтому рванул в отпуск, а Мейер, не исключено, прямо сейчас пакует чемоданы.
— Забавно, не правда ли? — сказал дядя. — Два еврея, рассуждающих о еврейском заговоре.
— Мне не смешно. Кто-то пытается представить дело таким образом, чтобы дать мне отвод из-за моего происхождения, и если так пойдет и дальше, то скоро это случится.
— А ты веришь в то, что по нашей синагоге или министру иностранных дел Израиля действительно готовится удар?
— Во всяком случае, это очень похоже на правду. Сегодня мы нашли оружие и взрывчатку у человека, который связан с историей в Линнунлаулу и у которого были контакты с террористами.
Я знал, что раскрываю дяде секретную информацию, но он был моим единственным родственником, которому я доверял. Кроме того, дядя оставался единственным человеком, который наверняка мог как-то помочь мне.
— И вообще, все может быть именно так, как представляется. Израиль получил информацию о подготовке террористического акта и отправил сюда людей для его предотвращения. Израильтяне вышли на след террористов. В Линнунлаулу произошло столкновение, повлекшее жертвы с обеих сторон.