Ася

Иголкина Леля

— Такая ты мне больше нравишься, Цыпленок…

— Я хочу ребёнка, — тише повторяю.

У нас, увы, не получается. Стараемся. Не беспокоимся о контрацепции. Выкинули список безопасных и опасных дней. Отдаемся на все сто процентов каждый, как последний, раз, но результат всегда один.

«Всё отрицательно!» — так говорит мне доктор, когда я прихожу на обязательную консультацию. — «Ася, шансов мало. У Вас нестабильный гормональный фон, плюс экстракция яичника…» — в такие непростые моменты я отгораживаюсь от известий каменной, будто трехметровой стеной. — «Категоричное „нет“ никто не говорит, возможности всегда реальны, просто…».

«Сегодня не

повезло, Цыплёнок!» — шепчет Костя, когда встречает после душещипательного визита к мудрому врачу. — «Но мы не остановимся на достигнутом, тем более что…».

— Я доченьку хочу. Слышишь, детка? — прижавшись грудью, животом, лицом и напряженным пахом, муж наконец-то проникает внутрь. — Тихо-тихо, — я начинаю ныть, а он губами снимает будто бы взбесившиеся от переизбытка эмоций бешеные слёзы, струящиеся по моим щекам. — Начинай придумывать имя, жена.

— Аня! Аня! Анечка! — царапаю поверхность никак не зацепляющимися пальцами.

Так хочу её назвать!

— В честь мамы?

— Да. Двигайся же, чёрт тебя возьми. Красов!

— Как скажешь, Цыпа, — муж хмыкает и делает свой первый сильно проникающий толчок.

Болезненно приятная, животная по своей сути, грубая по внешним очертаниям, рваная по частоте нашего дыхания, страстная по резким, чётким движениям мужчины, поза доставляет мне невообразимое наслаждение. Я улетаю при каждом проникновении. Костя — главный, властный, настоящий господин, который не стесняет собственное желание и не ограничивает имеющиеся у него возможности, полностью контролируя весь процесс. Так он размечает территорию, вот так берёт своё. Он трахает свою жену, доставляя невообразимое по высоте и ощущениям наслаждение. Я, чёрт возьми, вообще не затыкаюсь. Подмахиваю на каждой перфорации, стону и охаю, затем мотаю головой и прижимаюсь к запотевшей от наших действий поверхности плечами, отчаянно стараясь слиться верхней половиной тела со столом. А муж помалкивает, но рвано дышит. Я слышу, как он шипит, как цедит атмосферу через зубы. Теперь я представляю, как Костя закусывает нижнюю губу, и ощущаю, как шлёпает ладонью по обнаженной ягодице, вальсирующей перед его глазами, как яркий воблер для бойцовой рыбки. По-моему, он что-то бессвязно вслух считает, словно отмеряет лошадиный шаг, наивную глупость говорит, а после очень грубо, грязно и сильно матерится, стараясь подавить свой хищнический инстинкт и развязавшийся на похоть сверхталант. Сейчас он словно секс-машина, которая с заданной скоростью имеет непокорную жену, не сумевшую дать простое определение кожаному мешку с теплым содержимым внутри, который ритмично прикладывается к моей мокрой промежности, чавкающей от чересчур обильной смазки, коей я, как охотящаяся в марте кошка, исхожу.

— Я больше не могу, — задыхаюсь от тяжести навалившегося на меня большого тела. Мы, кажется, сплелись, проникли, растворились. Костя лёг на мою спину и задал бешеную частоту проникновений. — Пожалуйста, — сильно жмурюсь, пошире раскрывая рот.

Как жарко, как неистово, как бешено болит напрягшийся живот. Как будто что-то, где-то, вот-вот, ещё-ещё, но:

— Не-е-е-е-т, нет, нет! — я хнычу и, как психически больная, визгом истерю.

Это всё не то. Выходит резко, и с той же скоростью разворачивает меня, обращая лицом к себе. Подхватив под ягодицы, высаживает, как поломанную, утратившую жесткую основу, статуэтку на рабочий стол. Толкается, не давая возможности обоим перевести дух и успокоить стремительное сердцебиение.

— Держись, Цыпа…

Да!

Да!

Да!

«Как скажешь,

мой любимый шеф!».

Костя боготворит наш обязательный зрительный контакт при каждом занятии любовью. Он, по его же собственным словам, торчит от масляного взгляда, которым я всегда вознаграждаю его движения. Я плавлюсь и медленно стекаю стеарином, принимая после любую форму в этих горячих, мягких и мужских руках.

Долго — понятие очень растяжимое. Каждой из нас известен бородатый анекдот про «три минуты», которые по общим ощущениям, когда ты находишься в процессе, кажутся бесконечной вечностью, о которой любая женщина мечтает.

— Пора, жена!

Он запускает цепь неконтролируемых поступательных движений, от которых у меня подрагивают коленные чашки, дребезжит внутренняя часть бедра, а пальцы на ногах поджимаются, формирую балетную высокую стопу.

Я вскрикиваю на финальных, почти размазывающих меня толчках, прикусываю сильно Костину нижнюю губу и тяну его к себе, пока он шипит и дергается, дергается и кончает, изливаясь внутрь, настраивая нас на маленькую жизнь, которая стопроцентно зародилась. Я уверена… Уверена, что стану матерью ещё раз!

— Анна Константиновна? — шепчет в ухо муж.

— А?

У меня проблемы с идентификацией реальности. Я не понимаю, где и в каком измерении нахожусь.

— Вам комфортно, моё маленькое солнышко? — целует мой висок, специально задевая бровь, ресницы и закрытый глаз.

— Что? — вздрагиваю и сжимаю внутри застрявший член.

— Ох, е. ать! — муж жмурится и, впившись пальцами мне в ягодицы, впечатывает ещё теснее нас. — Ты успокойся, Цыпа, а то я за себя не ручаюсь. Ты основательно подоила меня. Я… Блин, Аська. Он, сука, по-прежнему стоит… Я… Я… Пять, блядь, минут, — расставив пальцы, отмеряет наш хронометраж.

— Устал? — собираю пальцами капельки пота на его щеке, виске и лбу.

— Нет. Но… — муж неровно дышит, свистит, хрипит и кашляет, улыбается и ярко скалится.

— Тебе хорошо со мной? — шепчу.

— Очень!

— Анечка! Пусть будет Аннушка. Ты не возражаешь?

Костя смотрит мне в глаза и отрицательно мотает головой.

«Спасибо, спасибо… Я так тебя люблю!».

Эпилог

Флайборд

Ещё год спустя

— Когда? — шепчу на ухо Юрьеву.

— Ещё две недели, — а он бубнит в песок, понурив голову. — Скорее бы! Она устала и я, откровенно говоря, задрался спать на диване. Последние деньки — самые тяжелые. Знал, конечно, об этом заранее, но не предполагал, что это будет настолько паскудно.

Похоже, будущие родители томительным ожиданием сильно маются?

— Чай ты уже не мальчик, да? — ехидно ухмыляюсь. — Кантуешься на дерматиновой обивке? — но глаза всё же округляю. — Выгнала или по собственной инициативе ушёл?

— Моё желание, — начбез гордо задирает нос. — Ей жарко, Костя, и нечем дышать, когда я рядом. Видите ли, здоровый лось — чересчур горячий, потом неуклюжий, грубый, и разумеется, вонючий, потный, оттого противно мокрый. От меня чем-то пахнет? — задрав руку, принюхивается к собственной подмышке. — Я ни хрена не замечаю, да хоть бы вы про это подсказали. Чёрт!

Да вроде нет! По-моему, всё, как обычно. Определенно, так, как надо.

— У неё все чувства обострены. Я с трудом понимаю, о чём, конечно, речь, но Ольга, как первоклассная ищейка, взявшая чёткий след. Чует, видит, слышит и пасёт. Заняла охотничью стойку и…