Аутодафе
Шрифт:
Вздохнув, я попробовал сесть. Получилось. Топчан громко скрипнул, и тут же скрипнула дверь комнатушки. Вошел Кружаков.
– Ну слава богу, оклемался вроде, – приветствовал он меня.
– Где я?
– У меня в гостях, где же еще… Покушать не хочешь? А то ведь двое суток с лишком не живой и не мертвый валяешься.
Я покачал головой. Встал – голова кружилась, ноги подкашивались; пришлось вновь опуститься на топчан.
Старший лейтенант молча, но с интересом наблюдал за моими попытками. Стиснув зубы, я вновь поднялся. И на сей раз устоял.
– Пошли в горницу, поговорим… – сказал Кружаков.
Я последовал за ним – поначалу не без труда, но каждый шаг давался легче предыдущего. Мышцы явно возвращались в рабочую форму.
На большом обеденном столе лежали принадлежавшие мне вещи: карабин, револьвер, персик, всевозможные изъятые из карманов мелочи, вроде шприца с «правдорезом»… Патроны из оружия вынуты и разложены аккуратными рядочками – либо для придания большей внушительности композиции, либо во избежание каких-нибудь авантюр с моей стороны.
При виде сего натюрморта я понял: разговор предстоит нелегкий.
Но начал его старший лейтенант с неожиданного пассажа:
– А к Настасье-то Филимоновой, Пашкиной матери, ты так и не зашел…
– Да заходил я, дома не застал, – соврал я абсолютно бездумно, торопливо выстраивая версию, объясняющую появление у студента Рылеева коллекции любопытных предметов.
– В самом деле?! – наигранно изумился Кружаков. – Не знаю уж, к кому ты заходил и не застал кого, да только у Сережки Рылеева не было одноклассников с фамилией Филимонов. У настоящего Сережки.
Провал… Но почему?! Почему провинциальный мент с ходу, на первых минутах знакомства учинил мне этакую проверку? Вполне достойную матерого контрразведчика?
В любом случае сознаваться в самозванстве нельзя. Документы никакая экспертиза поддельными не признает…
– А какая же у Пашки фамилия? – изумился я не менее наигранно. – Хоть убей, не помню. Вы сказали: Филимонов, я и повелся… А к дому Пашкиному по памяти шел, дорогу не спрашивал.
Ни малейшей надежды, что Кружаков поверит в мои провалы памяти, не было. Но поскольку разговор наш протекает не в РУВД, можно предположить, что есть у старшего лейтенанта далеко не служебный интерес… И неплохо бы выяснить – какой.
– Забыл? Случается… – благодушно согласился дядя Гриша. – Имя-то дружка небось тоже позабыл? Не учились вместе с тобой Павлы, вот ведь какое дело. Не повезло…
Я тяжело вздохнул. Ну что поделаешь, коли у человека такая плохая память?
– А какого цвета глаза у тебя в детстве были, хоть помнишь? – продолжал давить Кружаков. – И как дразнили тебя из-за этого?
У меня глаза серо-голубые – что сейчас, что в детстве.., А у Сергея Рылеева, надо понимать, другого оттенка. Удружил Альберт Иванович. «Достаточно легкого внешнего сходства…»
Только ведь врет дядя Гриша, как сивый мерин. Все близкие знакомые семьи Рылеевых в досье перечислялись. Кружаков в их число не входил. Не верю, что он столько лет помнил глаза моего альтер эго…
Для проверки я попробовал вспомнить цвет глаз настоящих своих одноклассников – и не сумел… Точно врет.
И тут же в памяти всплыла еще одна деталь первого знакомства со старшим лейтенантом… «Скорая», приехавшая очень уж быстро, совсем чуть-чуть отстав от милиции. Я звонил лишь «02» и не сказал,
Дядя Гриша наблюдал за моими размышлениями с доброй улыбкой. И одновременно перекладывал украшавшие стол предметы – словно придавал им наиболее выгодный ракурс в ожидании журналистов с телекамерами. Перекладывал, что характерно, левой рукой. Правая всё время оставалась под столом. И я отчего-то не сомневался, что она сжимает пистолет, нацеленный мне в живот…
– Врете вы всё, дядя Гриша, – сказал я. И объяснил почему.
– Хватит резину тянуть и комедию ломать, – жестко сказал Кружаков. – Вляпался ты, парень, по самые уши. Не мечтай, что я тебя в камеру отправлю и дело заведу. Для таких, как ты, законы не писаны. И чтобы живым уйти – расскажешь всё. И всё, что тебе прикажут, – выполнишь.
Я и в самом деле тянул резину и ломал комедию: попытался изобразить, что вновь, как в «луноходе», вот-вот потеряю сознание… Причиной тому послужил некий звук, донесшийся с улицы.
Кружаков не купился. Не то я оказался бездарным актером, не то, пока валялся в беспамятстве, получил необходимые антидоты. Или всё гораздо проще – старший лейтенант играет в одной команде со Скалли и прекрасно знает, что за гадость вколол мне доктор и какой у нее срок действия…
– Хорошо. Не будем тянуть резину, – ответил я столь же решительно, выпрямившись на стуле. А сам решил тянуть резину до победного конца – но иным способом.
Потому что звук, донесшийся с улицы, оказался удаляющимся ревом подвесного лодочного мотора. И я понял, где находится дом дяди Гриши (если, конечно, это действительно его дом), – в поселке временных. Нет в окрестностях других столь близко к реке расположенных строений. Времянки, в одной из которых обитал покойный Синягин, – не в счет. Горница таких размеров в них не разместится.
А значит… Значит, река слева и светившее в окно солнце, которое я недавно посчитал закатным, – на деле утреннее, рассветное. Что в сочетании со словами Кружакова о времени моей отключки дает весьма интересную арифметику.
– Но мне хотелось бы внести ясность, – продолжил я. – На кого вы работаете? И чего, собственно, добиваетесь?
Первый вопрос Кружаков проигнорировал. Но на второй ответил:
– Добиваюсь я, парень, одного – чтоб людям здесь тихо и спокойно жилось. Чтоб всякая мразь вроде тебя тут не шлялась.
– Насаженные на штырь головы – признак тишины и спокойствия?
– Опять шарманку крутишь… – несколько раздраженно констатировал борец с мразью и защитник спокойствия. Повертел в пальцах шприц с «правдорезом» и задумчиво, словно сам себя, спросил: – А вот интересно мне: как ты через несколько часов запоешь, чтобы баян свой получить?