Азюль
Шрифт:
Проклятье! Ведь только немногим больше месяца прошло с тех пор, как я чувствовал себя счастливее, умнее и радостней миллионов других. А сейчас... Сейчас я был изгоем, как и окружавшие меня. Никому не нужным, презираемым и держащим в груди нарастающуюся злобу, сам не знаю на кого и почему.
Цепь событий не прерывалась. Двадцать восьмого декабря нас, совершенно неожиданно для всех, повезли в Швальбах. Автобус битком набили людьми, которые весло шумели и почти прыгали от восторга в предвкушении предстоящего события.
День для азюлянтов великий, может как четвертое июля для американцев, только больше. Сегодня выдавали одежду. Не просто одежду, а новую одежду.
Большая
Вся наш клуб, кроме Филиппа, получившего свою порцию раньше, ехала за добром. Был с нами и Наим, который, хоть и числился в старожилах лагеря, но еще ни разу не получил полагающееся, потому что два раза проспал автобус. Это совершенно в его стиле. Воспитанный в мусульманско-советской среде, он не очень легок на разные подвиги и потому по лени часто даже без обеда остается.
В Швальбахе толпу выгрузили, выдали специальные бумажки с фотографиями и повели в маленькое подвальное помещение. Люди принялись покорно ждать, особых эмоций не проявляя. В конце концов совершенно все равно, где ничего не делать: что в лагере, что здесь. Кроме того все предвкушают обед, заметно более сытный, чем наш.
Немцы, в свою очередь, носились и что-то кричали друг другу. Создается впечатление, что ими готовится акция по спасению какого-нибудь миллиона - двух беженцев из-под уничтожающего огня противника. При этом никакого видимого результата столь бурной деятельности заметно не было, но подобный способ имитировать свою тяжелую занятость придуман на разных этапах исторического развития практически в каждой стране, где догадались себе в наказание создать хоть одну государственную организацию.
Наконец, собравшись, видимо, с мыслями или просто решив, что крути не крути, но рано или поздно нужно и поработать, они начали медленно осчастливливать народ одеждой.
Вопреки всем законам невезения, бутерброда и прочих похожих случаев, периодически помогающих идти мне по жизни, на этот раз нам выпал первый номер в очереди. В большой комнате без окон, сплошь заставленной вешалками и полками, сидели мужчина и женщина. Они предложили нам "выбирать". Всякой вещи, предоставленной азюлянту на "выбор" оказалось по три-четыре вида разных цветов. Куртки, штаны, юбки были в большинстве своем одинакавых фасонов, как и положено лагерной робе. Однако в конце двадцатого века ей придали более человеческий вид. В любом случае, по сравнению с тем, во что большинство прибывших одето, шмотье могло сойти свободно за выходную одежду высшего класса. Я, если честно, ожидал худшего. Главное, что вещи новые. Мы рассматривали. Тетя приносила что-то. Нужно отдать должное немцам: они выдали действительно полный набор одежды от трусов до зимней куртки. Правда при этом ими было сделано предположение, что нижнее белье азюлянт не меняет, потому что его выдали в одном экземпляре.
Пришлось осчастливить правительство Германии, подмахнув небрежной росписью бумагу в которой значилось, что моя семья получила одежды на шестьсот семдесят пять марок.
Потом мы перешли
Добро наше сложили в огромные синие кульки, и довольные, что все это закончилось, мы победно вышли, проталкивая подачку впереди себя. Толпа ожидавших дружно ухнула и ринулась к нам, видя в нас экспертов.
– Ну?!! Что там?!! Что нужно брать?!! А еще есть?!!
– нас прижали к стенке, требуюя немедленной информации на русском и других возможных языках.
Страждущих успокоили, что есть. Мы все не забрали и им оставили тоже. В отдалении нашелся тихий уголок. Катя с Машей устроились на стульях, я пошел в буфет поискать чего-то купить подкрепиться.
Не взирая на то, что в местной столовке выстроилась порядочная очередь, я ее успешно и стойко выстоял, хоть и имею с детства аллергию ко всякого рода томлениям за тем или иным товаром. Потребителю в этом месте предлагали всякую ерунду. Хоть нам и дали талон на обед, но он еще не наступил. То есть по мнению администрации нам еще проголодаться не положено. Пришлось довольствоваться парой банок колы, двумя кофе и несколькими бутрбродами.
Рука залезла в кошелек и небрежно протянул деньги молодому негру, стоявшему за прилавком. Тот посмотрел на бумажку, потом на меня. Его лицо неожиданно изменилось, он как-то сьежился, испугался и даже чуть-чуть побелел, как показалось. Я недоуменно уставился на него. Он поспешил разрешить мои догадки и спросил на немецком, указывая на то, что ему протягивали.
– Что это?
– коверкая могучий немецкий язык, он умудрился воспроизвести неподдельный ужас.
Я тоже посмотрел на это, и меня разобрал хохот. Вместо марок ему подал советскую двадцатипятирублевку. Не знаю от чего, но ситуация меня здорово развеселила. Действительно сложно представить, что в наше время на такие деньги можно купить столько товару, тем более в Германии. Извинившись, дал ему двадцать марок. Он облегченно улыбнулся и поспешил выяснить, что это за деньги ему пытались всучить. Я ему пояснил. Человека заинтересовало, сколько это в марках. Мне пришло в голову постоять за честь Родины. С невузмутимым видом сказал, что сто марок, но разменивать купюру не хочу, ибо она мне дорога как память.
Мы с Катей выпили кофе ради согрева и удовольствия, Маша уничтожила колу, съели по бутерброду. В животе потеплело, настроение улучшилось еще больше и душа стала искать выход, просила новых приключений. Вскоре пришел Юра, получивший свою порцию. Он выглядел очень гордым за себя, явно считал происшедшее исключительно своей заслугой, и мне выпала доля порадоваться по этому поводу, что я и сделал.
Через некоторое время моему коллеге пришла в голову идея стрельнуть себе сигарету, и я согласился его сопровождать, на всякий случай. На улице в сплошном беспорядке толпится и томится кучками народ, но ни курящих, ни продающих сигареты не видно. Вдруг из ниоткуда к нам, образно говоря, на голову свалился маленький мужичок, в котором сложно не узнать грузина. Его говор страшно утяжелен кавказским акцентом, столь приевшимся частым посетителям колхозных рынков. Без предварительного вступления, он спросил у нас по-русски, кто мы.