Азюль
Шрифт:
Вот это - парадокс истории! Это вам, прямо, марксизмом-ленинизмом советского типа по их демокрическому лбу: мы обосрались, а вы подтирайте... Плюнуть хочется, да в своей комнате неудобно!
В дверь опять постучали.
– Сегодня у нас - вечер встреч?
– саркастически вставил Боря. И, вправду, иной раз кто раз в день зайдет. А сегодня сыпяться, как мухи на дерьмо. Чуют, черти, чуют, что водкой пахнет!
Открывшаяся дверь показала трех алжирцев из комнаты Филиппа. Они были маленькими и засушеными, казалось еще во времена фараонов в жестоких песках Сахары. Парни слегка ошарашенно
– Давай, давай!
– закричали мы все и приглашающе замахали руками.
Новые гости, как оказалось, искали Филиппа и хотели попросить у него картошки. Мы усадили их за стол, предложили водки. Двое согласились, а один сказал, что никогда не пил. Тогда я достал еще пива - зачем человека приучать сразу к разврату? Пусть начинает с малого. Стали веселиться дальше. Поскольку сегодняшнее заседание получилось расширенным, круг тем, предложенных на обсуждение также расширился.
– Алжир - гут?
– задал я традиционный вопрос, чтобы начать разговор.
– Гут, гут!
– подтвердили мою догадку они и, в свою очередь задали тоже вопрос вежливости.
– Руссланд - гут?
– Гут!
– неопределенно махнув рукой ответил им.
– Дойчланд - шайзе (дерьмо)?
– утвердительно - вопрошающе сказал один из них.
– Шайзе!
– согласился я, как и следовало.
Таким образом мы обменялись вежливостями, столь же обычно принятыми при знакомстве двух азюлянтов, как и падеде в балете. Потом от меня пошел вопрос на засыпку.
– Саддам Хуссейн - гут? А?
– уж знаю вас, бестий, что вам нравится.
– Гут! Саддам Хуссейн - арабс гут!
– проскандировали те втроем, и я забеспокоился, не покажут ли нам живую картину интифады.
– Ха-ха! А Израиль - шайзе.
– Шайзе.
Выяснив политическую подготовку алжирцев, им предложили жареного мяса. Но они рассмотрели его внимательно и, покачав головой, отказались.
– Швайн (свинина), - пояснил один.
Тогда предложили им салат "Оливье", его они принялись с удовольствием уминать. А я подумал: "Дураки! Жареную свинину есть не стали, а салат со свиной колбасой трескают, аж за ушами пищит." Я вовсе не хотел ущемлять их веры или традиции, просто вся еда на столе в той или иной степени содержала свинину, а не угощать их было неудобно. "Ничего", - оправдывал себя, - "переварят и не заметят".
Развязав немного языки, алжирцы признались, что паспорта немецкие им на фиг не нужны. Они сюда лишь ради наркотиков и поворовать. Не знаю как кого, а меня эта новость обрадовала - значит конкурентами поменьше. За такой правильный подход я им еще пива поставил и безо вской боли в сердце. Побольше бы подобных сознательных азюлянтов, которым паспорт ну ни на хрена не нужен!
Водка была выпита, и я стал доставать пиво из загашника. Мои надежды сохранить его оказались тщетными. Филипп завел разговор за христианского бога, он вообще становился философом от хорошей порции алкоголя, как, впрочем, и всякий нормальный русский человек. Наим сцепился с ним, защищая правоту мусульман, а мне оставалось лишь немного их подкалывать.
– Наш пророк, Магомет, моложе всех других пророков, он родился на пятьсот с лишним лет
– вещал пьяный Наим, огромный и коричневый, похожий на джина, принявшего полбутылки.
– Нет, Наим! Ваш бог - жестокий. Вы хотите убивать неверных, - давил на него Филипп, который тоже был достаточно хорош, но философствование не забросил, а даже ударился в него еще сильнее.
– Не всегда. Зато наш бог запрещает разврат, пьянство.
Тут я уже просто искренне покатился со смеха и чуть не грохнулся со стула.
– А ты - мусульманин, Наим?
– спросил его, находясь наполовину под столом.
– Да! Я - мусульманин!
– горячо ответил он и сделал такой жест, будто вырывает глаза неверным, усомнившимся в этом.
– А водку пьешь, - поддел его, - и свининой не брезгуешь. Ай-я-яй-яй! Нехорошо! Коран не велит. Будешь ты в аду гореть!
– А-а! Я в Афганистане не пью!
– Значит в Афганистане ты - мусульманин. А здесь кто?
– А-а! Ти ничиго ни панимаишь!
– коверкая слова, он махнул на меня пятерней, чтобы я не смущал его перед пророком.
Я засмеялся, но тот опять продолжал говорить.
– Наш Магомет был простым человеком, поэтому он нам хороший.
– А наш Бог - добрый. Мы - русские такие открытые из-за нашего бога, - спорил с ним Филипп, не желавший сдаваться и в связи с помутнением в голове не замечавший, что мусульманин уже готов выпасть в осадок на дно своего стакана или прилечь, положившись щекой к ближайшей салатнице.
– Наш Бог тоже сын простой женщины.
Спор продолжался и ему не было конца, да и быть не могло. В дверь опять стучали. Кто-то приходил к арабам, кто-то к афганцам, кому-то наливали, кто-то уходил. Ближе к полуночи сидели при свечах, так что видимось была плохая.
Молочно-белая дымка сигаретного дыма, винные пары, поток одновременно произносящихся фраз плотной пеленой застилала глаза и притупляла сознание. Казалось, что тебя какая-то сила поднимает и опускает, как на волнах, в бешеном водовороте общего упопомрачения. Каждый стремился высказаться, не важно о чем, проявить себя, излить свои затаенные, забитые чувства наружу, протянуть к другим невидимые ниточки, чтобы связаться в единое целое. Мы позабыли, что совершенно чужды друг другу, что едва можем понять незнакомый говор соседа. Нам хотелось все глубиной мозга, всеми чуствами позабыть на минуту, кто мы, зачем мы здесь, позабыть, что за стенами комнаты лежит незнакомая, жесткая, властная над нами жизнь. Мы пытались родить иллюзию домашнего очага, оставленного далеко за горизонтом...
Часа в два ночи практически все выпили, многие ушли. Юра, отрубившись валялся у себя на койке в 33-м. Леня имел проблемы с желудком и общался один на один с унитазом в общественном туалете. Остались самые стойкие: Филипп, Боря да я. Катя спала. Мы спорили обо всякой ерунде, но языки шевелились значительно медленней, неся тяжкий груз выпитого. Долив последнюю банку пива, я на нее удивленно посмотрел, но и так все уже ясно. Короче, Рождество 1992 года мы отметили вполне прилично. Я уже думал, что программа на сегодняшний день исчерпана, как дверь распахнулась и в комнату ввалился Юра.