Бабочка
Шрифт:
— Но тебе ведь хорошо известно, Квик-Квик, что у меня есть деньги, и что в этих деньгах я не нуждаюсь.
— Французы живут на пять долларов день. Мы возьмем каждый по пять долларов и пять долларов отдадим в общую кассу. Остальное отложим, чтобы возвратить нашим землякам двести долларов, которые они нам одолжили.
— Договорились.
— Завтра я пойду с вами.
— Ни к чему тебе вставать так рано. Если хочешь, можешь встретить нас в семь часов у главных ворот порта.
— Хорошо.
Мы счастливы. Счастливы оттого, что можем сами зарабатывать свой хлеб и не быть бременем для друзей.
— Чтобы
Жюло приносит белый спирт из сахарного тростника, и уже через час мы пьем настоящий марсельский пастис. Легкое опьянение заставило наши голоса и смех звучать громче обычного. Наши соседи-индийцы, услышав, что у французов праздник, без церемоний присоединяются к нам. Это трое мужчин и две девушки. Они приносят куски остро приправленного куриного и свиного мяса. Две девушки удивительно красивы, одеты во все белое и совершенно босы: только к лодыжкам у них прикреплены серебряные браслеты. Гито говорит мне:
— Будь осторожен, они настоящие леди. Не думай, что если у них прозрачные блузы, через которую видна грудь, ты можешь позволить себе вольность. Им такая одежда кажется естественной. Жюло и Луи-малыш однажды попробовали и обожглись: после этого они долгое время к нам не заходили.
Обе индианки просто красавицы, и единственное, что придает им несколько странный вид — это черные точки посредине лба. Они охотно с нами разговаривают, и тот небольшой запас английских слов, что у меня имеется, позволяет мне понять, что они поздравляют нас с прибытием в Джорджтаун.
Однажды Гито все-таки повел меня в большой бар, где я встретил около двадцати французов. Это все беглые каторжники. Многие из них бежали, будучи уже ссыльными. Здесь, по их словам, не так уж легко.
— Я рублю деревья у Джона Фернандеса за два доллара в день. Только восемь дней в месяц мне удается провести в Джорджтауне. Я просто в отчаянии.
— А ты?
— Я ловлю бабочек в зарослях. Когда собирается солидное количество, кладу их в коробку со стеклянной крышкой и продаю.
Некоторые работают грузчиками в порту. Все работают, но зарабатывают ровно столько, сколько им нужно на еду. «Это тяжело, но мы свободны, — говорят они. — А свобода так хороша».
«Свободная Куба» — спирт, смешанный с кока-колой, развязывает всем языки.
Мы с Гито сидим рядом со старым парижанином из Галля.
— Бабочка, — говорит он мне, — я нашел, как жить, ничего не делая. Когда в газетах появлялось имя моряка-француза с припиской: «Погиб за Его (или Ее) Королевское Величество», я отправлялся к мастеру по изготовлению надгробий и фотографировал памятник, на котором предварительно выводил красками название корабля, дату его гибели и фамилию француза. Потом шел к богатым англичанам и говорил им, что они должны принять участие в покупке памятника для француза, который погиб во имя Англии и который заслужил, чтобы о нем осталась память хоть на кладбище. Все шло гладко до прошлой недели. Один бретонец, о гибели которого сообщили в газетах, явился вдруг целый и невредимый. Этот «мертвец» кричал на каждом углу, что он жив и здоров, а я мошенник. Придется выдумать что-нибудь новое — я не могу работать в моем возрасте.
— Я делаю из балаты кукол и ручки для велосипедов, — говорит другой. — К сожалению, куклы и ручки на солнце тают, и это не очень нравится
Эта современная Альсатия [10] меня развлекла, но в то же время я понял, что не так просто заработать здесь кусок хлеба.
Один из наших парней включает радио: транслируют воззвание де Голля. Все прислушиваются к голосу француза, который из Лондона обращается к своим братьям по ту сторону океана. Вдруг встает один француз, который выпил слишком много, и говорит:
10
Альсатия — название района в Лондоне, где в 16–17 веке находили убежище должники и преступники (прим. переводчика).
— К черту! Друзья, это недурно! Я слово в слово понимаю, что говорит Черчиль.
Итак, я должен сделать первые попытки заработать свой хлеб, и, как я вижу, это непросто. Человек, который долгое время был в заключении и не заботился ни о еде, ни о квартире, ни об одежде, который ничего не делал по собственной инициативе, а лишь выполнял приказы, оставшись один в большом городе, должен заново учиться ходить по тротуару, чтобы не толкать прохожих, переходить дорогу, чтобы не быть раздавленным автомобилем. Ему надо заново учиться жить. Случаются иногда самые неожиданные вещи.
Когда в кинотеатре билетерша искала место, где бы нас усадить, я едва не сказал ей: «Не стоит так себя утруждать, я всего лишь ничтожный заключенный». По дороге из кинотеатра в бар я много раз оборачивался.
Гито, которому все это было знакомо, сказал:
— Почему ты так часто оборачиваешься? Ищешь тюремщика, который следит за тобой? Но здесь нет тюремщиков, Пэпи, ты оставил их на каторге.
На образном языке заключенных говорят, что надо снять с себя арестантскую одежду. Более того: одежда — это лишь символ. Надо не только снять рубашку, но и с корнем вырвать клеймо из души и мозга.
В бар вошла группа чисто и аккуратно одетых полицейских-англичан. Они ходят от столика к столику и просят предъявить удостоверение личности. Подошедший офицер внимательно изучает наши лица и останавливается на единственном, ему незнакомом: на моем.
— Ваше удостоверение, пожалуйста.
Я подаю ему документ, он бросает на него взгляд, возвращает его мне и говорит:
— Простите, я вас не знал. Добро пожаловать в Джорджтаун.
Они уходят. Поль из Савойарда говорит мне:
— Эти «ростбифы» просто великолепны. Единственные, кому они доверяют на сто процентов — это беглые каторжники. Если тебе удается доказать английским властям, что ты бежал с каторги, тебя сразу освобождают.
Домой мы вернулись поздно, но ровно в 7 часов утра я уже был у ворот порта. Примерно через полчаса появляются Квик-Квик и Ван-Ху с повозкой, груженной свежими овощами, яйцами и несколькими курицами. Их никто не сопровождает. Я спрашиваю, где их земляк, который учит их работать. Квик-Квик отвечает:
— Он показал нам вчера, и этого достаточно. Теперь нам никто не нужен.
— Все это вы привезли издалека?
— Да, это в двух часах езды отсюда. Мы выехали в три утра и только теперь вернулись.