Балканский синдром
Шрифт:
В Мюнхене было достаточно тепло. Они сняли свои плащи и, поймав такси, направились в загородный дом фрау Хейнкесс. Поздно вечером Орлич дозвонился до вдовы Предрага Баштича и объяснил, что они собираются приехать для разговора, чтобы не беспокоить фрау Хейнкесс и не приглашать ее лишний раз в Белград. Фрау Хейнкесс была очень недовольна этим непонятным визитом и поначалу даже отказалась. Затем перезвонила и заявила, что согласна принять гостей и уделить им только сорок минут. Затем Орлич довольно долго искал первую супругу Баштича и мать Зорана – Ядранку Квесич, но, так и не сумев найти, отправил сообщение на ее электронный адрес, что двое следователей хотят прилететь в Загреб завтра днем, чтобы срочно переговорить с госпожой Квесич. Ответа он не получил и
Загородный дом фрау Хейнкесс находился в семидесяти километрах от Мюнхена. Это был даже не дом, а целое поместье в три этажа, растянувшееся на сто с лишним метров. Рядом были конюшни, гаражи, подсобные помещения. У входа в дом их ждал солидный управляющий, который проводил их в комнату приемов и тихо удалился. Через пару минут к ним вышла фрау Хейнкесс. Она была высокого роста, довольно симпатичная, на вид явно за сорок. Худощавая, с короткой стрижкой, в темных очках, очевидно, для того, чтобы не показывать свои истинные чувства страха и одиночества после смерти мужа, в черных брюках и темно-синем джемпере с длинными рукавами. Кивнув обоим гостям, она села в кресло и приготовилась к беседе.
– Простите, что мы решили вас побеспокоить, – начал Дронго по-английски, – и простите, что я не владею ни немецким, ни сербским языками. Я всего лишь международный эксперт, приглашенный для расследования этого запутанного дела сербскими властями. И поэтому попросил официальных представителей Сербии помочь мне в организации этого визита. Примите мои соболезнования.
Она кивнула, не произнося ни слова.
– Простите еще раз, что буду вынужден задать вам несколько личных вопросов, – продолжал Дронго, – но поверьте, что это исключительно для дела. Мы все заинтересованы в расследовании этого преступления.
– Я полагала, что все уже давно известно, – заговорила фрау Хейнкесс. – Никто не сомневается, что Предрага Баштича убили по заданию сербских властей. Он был слишком неудобен своей откровенной позицией, своими взглядами, не всегда совпадающими с официальной линией Белграда. Сейчас пишут в газетах, что из двоих арестованных охранников одного уже отпустили, а второго проверяли разными способами, с применением психотропных средств и различных «детекторов». И, оказывается, он тоже не виноват. Если вкачать в человека дикие дозы этих лекарств, он может признаться в чем угодно, а потом просто сойти с ума или отказаться от своих прежних показаний. Очевидно, с ним произошло нечто подобное, поэтому я не очень доверяю расследованию сербских властей. Когда мне сообщили, что сюда прилетит международный эксперт, и назвали ваше непонятное имя или кличку, я сначала хотела отказаться. Но потом через Интернет узнала, что вы достаточно известный человек с устоявшейся репутацией, и согласилась. Теперь я готова ответить на ваши вопросы.
– Когда вы познакомились с вашим мужем?
– Восемь лет назад. На приеме в Инсбруке. Он работал тогда заместителем министра иностранных дел, а я была приглашена на этот прием австрийским вице-канцлером. Там мы с ним и познакомились.
– Но ваши официальные отношения были оформлены только через четыре года.
– Да. Мы считали, что нам не следует торопиться. Я была старше его на три года, хотя он тоже был далеко не мальчик. Вы наверняка знаете, что у него были два предыдущих неудачных брака, от которых осталось двое детей. У меня тоже был не совсем удачный опыт замужества. Поэтому мы не спешили оформлять наши отношения. Но потом стало известно, что в Белграде рассматривается вопрос о назначении Предрага Баштича послом в Германию. Разумеется, наш брак мог укрепить его положение в немецком обществе. Мы поженились сразу, как только его утвердили чрезвычайным и полномочным послом в Берлине.
– И вы переехали к нему в Берлин?
– Конечно. Мы жили в его резиденции, пока он работал послом. Но в прошлом году его снова повысили, решив отозвать обратно в Белград и предложить пост вице-премьера. Я категорически возражала, словно предчувствовала, что его там затравят. Он был слишком неординарным и ярким человеком.
– И вы не поехали за ним в Белград?
– Нет, не поехала. Он иногда приезжал ко мне на уик-энды в Мюнхен, когда мог вырваться, а я, в свою очередь, несколько раз летала к нему в Белград. Но все это было не очень серьезно. Он готовился к выборам в будущем году. Насколько я знаю, он мог занять место премьера, и я готова была переехать к нему в Белград. Но вы знаете, что его просто остановили, не дав возможности стать главой правительства.
– Вы были знакомы с его заместителем по партии Драганом Петковичем?
– Конечно. Я хорошо знала этого человека и его жену, которая, по мнению бабушки, была немкой. Очень интересная женщина. А господин Петкович, по-моему, готов был связать свою дальнейшую судьбу с политической карьерой моего погибшего мужа. Боюсь, что теперь ему придется сложно. Он пострадал больше всех. Если не считать меня, разумеется.
– Они приезжали к вам в Мюнхен?
– Да, два или три раза.
– И они были давно знакомы с вашим супругом?
– Нет. По-моему, недавно. Несколько лет. Он взял Петковича к себе на работу, и тот работал у него не только в партии, но и в аппарате кабинета министров. А почему вы спрашиваете именно о них?
– Они были в правительственной резиденции в момент убийства Баштича, – пояснил Дронго.
– Я думаю, что вы ошибаетесь. Это явно не те люди, которые могут быть причастны к убийству. Петкович теряет гораздо больше после смерти Баштича.
– Там была еще сотрудница вашего мужа Даниэла Милованович. Вы ее знали?
– Эту авантюристку? – усмехнулась фрау Хейнкесс. – Конечно, знаю.
– Почему авантюристку?
– Есть такие пробивные особы, которые пытаются изо всех сил сделать карьеру или устроить свою личную жизнь за счет известных и влиятельных знакомых. Она работала в министерстве иностранных дел, когда Баштич получил назначение в Берлин. Можете себе представить, что она все время звонила Предрагу с просьбами перевести ее в Берлин. Разумеется, мне обо всем рассказали. Она несколько раз прилетала в Германию в составе каких-то делегаций, и я сразу обратила на нее внимание. Такие женщины умеют привлекать к себе внимание мужчин. К тому же мне успели рассказать об их бывших отношениях. Я сразу заявила Баштичу, что она не должна появляться в посольстве. И он действительно не подписывал ее документов, пока был послом в Берлине. Но когда вернулся в Белград, сразу перевел ее в канцелярию кабинета министров. Я об этом узнала не сразу, и мне было неприятно. Но ревновать к сотруднице – ниже моего достоинства. Разумеется, я высказала свое недовольство Баштичу, но он только рассмеялся, добавив, что я не должна ревновать к служанкам и машинисткам. Он так и выразился, поэтому я не считала возможным ревновать его к этой особе. Уже после убийства Баштича я узнала, что она тоже была в том доме. Мне это было очень неприятно, и я полагаю, что она из числа тех женщин, которые могут пойти на любое преступление ради собственной выгоды.
Орлич взглянул на Дронго, но тот никак не выдал своих истинных чувств.
– Там был еще сын Баштича, – напомнил эксперт.
– Несчастный мальчик, – сразу сказала фрау Хейнкесс. – Его сделали заложником в большой политической игре. Хотят устроить показательный процесс, обвинив сына в убийстве собственного отца. Это чудовищно, гадко и мерзко. Я видела Зорана несколько раз и была с ним знакома. Понятно, что у молодого человека несколько нестандартная психика. До пятнадцати или шестнадцати лет он почти не знал своего отца, воспитываясь у деда, для которого все сербы были настоящим исчадием ада, тем более отец Зорана, который бросил его дочь еще в совсем молодые годы. Не забывайте, что в девяностые шла война между сербами и хорватами. А потом он приехал в Белград, где явно недолюбливали хорватов, и особенно его деда, известного политического деятеля Хорватии, принимавшего личное участие в ликвидации сербской автономии. Можете себе представить, какое раздвоенное сознание у этого мальчика?