Банда - 4
Шрифт:
– А он тут при чем?
– Значит, все-таки при чем. Иначе бы жил и попивал водочку. Прошло уже достаточно дней, но ни один папаша, ни одна мамаша о пропавшем ребенке не обеспокоились. Тишина. Ни одного звонка. В роддоме у меня есть верный человечек... И она, этот человечек, доложила, что и там спокойно. Скандала нет. Скажи, пожалуйста, как это может быть, чтобы пропал ребенок, а пострадавших-потерпевших, обворованных-ограбленных не оказалось? Это же не граната, не автомат Калашникова, не атомная бомба, чтобы вот так пропадать... Как это можно объяснить?
– Очень просто,- Андрей передернул плечами,
– Хороший ответ,- кивнул Пафнутьев.- Убедительный. Но есть одна закавыка, которая сразу отметает такую вероятность.
– Возраст ребенка?
– Совершенно правильно. Девочке неделя-полторы... И какая же мать согласится отдать своего дорогого ребенка, как сказал классик... Дальше ты знаешь. Значит, так... Встречайся, общайся, но при этом помни, что некий Бевзлин, который к "Фокусу" имеет некоторое отношение...
– Я знаю.
– Да? Так вот, Бевзлин является спонсором роддома.
– Поставляет беременных женщин?
– Он поставляет тряпье!
– резко сказал Пафнутьев.- Тряпья нет в роддоме. Нет ваты, пеленок, клеенок, пипеток... Ну, и так далее. И он взял на себя труд всем этим роддом обеспечить. А кроме того, помогает с ремонтом - стекла вставить, крышу починить, трубы водопроводные заменить... Сечешь?
– Да, Самохин жил на его деньги.
– Совершенно верно. А когда он попытался продать ребенка, ему голову в тиски засунули и раздавили, как орех.
– Я знаю одну типографию,- сказал Андрей,- где по ночам наладили выпуск детективов, помимо законного тиража... А в одном цехе по ночам собирали холодильники... Помните дело - на водочном заводе тоже организовали ночные смены? Но роддом - это не то место, где по ночам можно выпускать детишек сверх нормы, я правильно понимаю?
– Но там нет скандала,- задумчиво проговорил Пафнутьев.- Хотя, знаешь...он помолчал.- Есть странный такой мистический закон... К примеру, совершено преступление. Допустим, убийство. Допрашивают свидетелей. Все они видели, как в дом входил почтальон, но клянутся, что никто не входил. Все свидетели видели дворника, подметающего дорожки, но потом заверяют, что во дворе никого не было... Есть профессии или, скажем, положения, когда человека никто в упор не видит. Он становится невидимкой для окружающих, хотя сам ничего для этого не предпринимает. Невидим киоскер, хотя он наверняка все замечает из своего окошечка, регулировщик в центре перекрестка, мороженица со своим мерзлым сундуком... Есть такой фактор... Назови его психологическим, криминальным, дурацким... Но он существует. И работает,- Пафнутьев продолжал бормотать, не заботясь о том, понимает ли его Андрей, согласен ли с ним. Это не имело значения, поскольку Пафнутьев разговаривал с самим собой.- Согласен? неожиданно обратился он к Андрею.
– Конечно,- улыбнулся тот.
– Ладно, замнем,- смутился Пафнутьев.- Твои планы?
– Выхожу на эту женщину.
– Будешь стоять у подъезда и высматривать, поджидать, бежать навстречу?
– Нет, позвоню ей.
– Есть телефон?
– Да.
– Молодец,- Пафнутьев взял аппарат и сдвинул
– Отсюда?
– А почему нет? Позвони, назначь встречу, повидайся. Это лучше, чем пытаться дозвониться из сиплых, хриплых, алчных уличных автоматов. Обберут, как липку, и слова сказать не дадут. Звони! Ты же не будешь говорить о чувствах? Если хочешь, я выйду?
Андрей помолчал, прикидывая слова, которые он собирался произнести, посмотрел на Пафнутьева, на телефон и, усмехнувшись, подсел к столу.
– Ну, что ж, может быть, так и в самом деле лучше... В крайнем случае подскажете, как обращаться с прекрасным полом, а, Павел Николаевич?
– Это я могу, можешь на меня положиться. Я такие слова знаю, такие слова, что сердце девичье тает, как мороженое на сочинском пляже! Дай Бог вот только вспомнить... Редко употреблять приходится. Другие слова на кончике языка пляшут, но они, боюсь, тебе не подойдут.
Андрей взглянул на Пафнутьева, требуя тишины, и тот послушно умолк, раскрыл какую-то папку и, вроде бы, ушел в нее с головой. Можешь, дескать, говорить, сколько угодно. Но не мог, не мог старый пройдоха Пафнутьев оставить разговор Андрея с криминальной красавицей без внимания - уж слишком зацепил его этот "Фокус", чтобы упустить малейшую возможность узнать о нем хоть что-нибудь. Андрей положил на стол бумажку с номером и медленно набрал все цифры, одну за другой.
Трубку долго не поднимали, из микрофончика слышался лишь какой-то разноголосый писк, гудки, наконец все стихло, и прозвучал женский голос. Андрею он показался спокойным, даже холодноватым.
– Слушаю вас... Говорите.
– Надя?
– замешкавшись, произнес Андрей.
– Д... да... А кто это?
– Андрей. Вряд ли вы меня помните, но мы встречались как-то... Достаточно давно... Я бы хотел вас видеть.
– Зачем?
– Это не телефонный разговор... Можно сказать, по личному делу.
– А какие у нас могут быть личные дела?
– Я должен сообщить вам нечто важное.
– В чем суть вашего сообщения?
– голос женщины оставался таким же сдержанным, разве что в нем появилась нетерпеливость, было такое впечатление, будто она каждую секунду может просто положить трубку.
– Я не могу этого сказать.
– Где вы взяли мой номер телефона?
– В справочнике,- ответил Андрей и тут же пожалел об этом. Он сделал явную ошибку, и женщина тоже это заметила. В голосе ее появилась улыбка.
– Ни в одном справочнике этого телефона нет. Его знают всего несколько человек, и мне нетрудно будет выяснить, кто вам его сообщил. Впрочем, я, кажется, догадываюсь, кто это мог сделать.
– Тем лучше. Если вы в самом деле догадываетесь, то должны согласиться, что опасаться меня не надо.
– А я и не опасаюсь,- уже открыто улыбнулась женщина, но тон ее Андрею не понравился, в нем сквозило какое-то превосходство, сознание того, что она делает одолжение, разговаривая с ним. В ее словах прозвучало еще что-то, чего Андрей не мог понять, но уже через секунду догадался - похоже, женщина говорила не только с ним, ее слова звучали еще для кого-то, кто, может быть, стоял рядом и внимательно слушал. Да, она была несвободна в разговоре, голос ее, кроме всего прочего, выдавал напряжение.