Банда - 4
Шрифт:
– Слишком много трупов,- пробормотал он про себя, как бы оправдываясь за то безнравственное деяние, которое совершил, и за то, которое собирается совершить.- Слишком много трупов, так нельзя,- повторил он и въехал на улицу, один запах которой разогнал прохожих и заставил жильцов близлежащих домов задраить форточки и окна.
В конце улицы, в нижней ее части, для каких-то надобностей был вырыт котлован, в котором и собралась вся жижа из прорвавшейся трубы канализации. Остановившись на краю котлована, Андрей вышел из машины и, оставив раскрытыми все четыре дверцы "мерседеса", поднатужившись, столкнул его в
– Слишком много трупов,- повторил Андрей в третий раз, удаляясь от мерцающей в весенних сумерках белой крыши "мерседеса".- Так нельзя, ребята, это нехорошо.
***
Едва Пафнутьев вошел в кабинет, раздался телефонный звонок - видимо, не первый раз.
– Вас внимательно слушают,- проговорил Пафнутьев весь еще в весеннем настроении, охватившем его, пока он шел в прокуратуру, похрустывая ледком луж, вдыхая прохладный воздух, ощущая в теле нечто волнующее.
– Паша? Овсов звонит.
– Приветствую тебя, Овсов.
– Ты хотел поговорить с одной красивой девочкой? Твоя мечта близка к исполнению.
– Ты имеешь в виду...
– Да,- повысил голос Овсов, не дав возможности Пафнутьеву произнести слова легкомысленные и потому опасные.- Ты не передумал?
– Куда мне мчаться, Овес?
– Ко мне,- сказал хирург и положил трубку.
Пафнутьев озадаченно пожал плечами - странной показалась ему спешка Овсова, его пугливость, будто он чего-то боялся, будто уже прозвучали в воздухе какие-то настораживающие звуки, сигналы, вспышки.
– Ну, что ж,- вздохнул Пафнугьев, с сожалением расставаясь с утренним настроением.- Пусть будет так... "Стоял январь суровый, и тяжкий гроб качался на руках",- всплыли из памяти давние слова, но он даже не заметил их, пробормотал и забыл.- Пусть будет так...
Черная пафнутьевская "Волга" уже стояла на своем обычном месте, и Андрей сидел за рулем. Такие, вроде бы, незначительные подробности всегда радовали Пафнутьеваи внушали ему уверенность в том, что он может что-то изменить в этом взбесившемся мире, когда родственники не хотят признавать своего же убитого отца, брата, деда, чтобы не разориться на похоронах, когда алкаши торгуют в центре города живыми младенцами, когда из-под снега торчат руки-ноги-головы, а прохожие проходят мимо, не удосуживаясь даже подойти к автомату и позвонить в милицию. Впрочем, их можно понять - автоматы не работали, хотя жетоны проглатывали охотно и безвозвратно в неограниченных количествах. Да и руки-ноги из-под снега по весне не такая уж редкость, чтобы об этом говорить на службе или за домашним столом - разберутся, кому надо.
– К Овсову,- сказал Пафнугьев, падая на сиденье рядом с Андреем.
Андрей молча тронул машину, выехал со двора, влился в утренний торопящийся ряд машин и лишь тогда подал голос, заговорил, не отрывая взгляда от дороги.
–
– Сотруднице фирмы "Фокус"?
– уточнил Пафнугьев.
– Да, она числится в "Фокусе". Где она работает и работает ли вообще вопрос сложный, требующий для выяснения больших дополнительных усилий.
– Ты ее видел?
– Да.
– Это была ошибка с твоей стороны?
– Да. Вы что-нибудь уже знаете?
– Ничего, кроме того, что эти "фокусники" - чреватая публика. Я прав?
– Они засекли телефон, с которого я звонил, установили, где этот телефон находится, кому принадлежит. И когда я пришел в назначенный час в назначенное место, меня встретили два амбала, оглушили, доставили в какой-то особняк...
– Ты сможешь его узнать?
– Смогу. Я кое-что запомнил. Это какая-то тихая улица в районе рынка. Железные ворота, кирпичный дом, зеленая крыша... Суть не в этом... Я не должен был оттуда выйти живым. Тем более, что мое удостоверение подтверждало их худшие опасения - там стоит штамп прокуратуры.
– Но ты выжил?
– Да, я выжил,- Андрей невольно выделил короткое словечко "я".- Хотя до сих пор в этом сомневаюсь.
– Но выжили не все?
– Думаю, не все. Один амбал наверняка...-Андрей помолчал, обгоняя слишком уж назойливого "жигуленка" с немытыми стеклами.- Один амбал, думаю, ушел.
– Куда?
– Далеко. Допрашивал меня некий Анатолий Матвеевич.
– Бевзлин?
– невольно крякнул Пафнугьев.- Это круто.
– Они тоже сделали одну ошибку... Сняли с меня наручники.
– И выпустили на волю восточного тигра?
– усмехнулся Пафнугьев.
– Примерно. Бевзлина я оставил обесчещенным.
– Как?!
– ужаснулся Пафнугьев.- Ты его... Это самое... Да?
– Ему в штаны выдавил почти литр кетчупа. Хорошего, острого, мексиканского соуса. Этот кетчуп, наверное, до сих пор лезет изо всех щелей его одежды, из ушей, ноздрей, из всех его дыр. А его белый "мерседес" я утопил в говне.
– Белый шестисотый "мерседес"?!
– ужаснулся Пафнутьев.- Где же ты взял столько говна?
– А!
– усмехнулся Андрей собственной шалости.- Знаете, по улице Луначарского уже неделю течет... По Луначарского вечно что-то течет... На этот раз там трубу городского значения прорвало... Весна,- произнес Андрей, словно одно это слово все объясняло.- Вырыли какой-то котлован, там все это и собралось... Я раскрыл дверцы и столкнул "мерседес" с горки... Он быстро наполнился, прямо на глазах. Думаю, все жильцы сейчас настолько счастливы, что забыли о запахе, которым дышат уже вторую неделю.
– Почему ты так думаешь?
– Люди всегда радуются, когда что-то случается с шестисотыми "мерседесами".
– В этом что-то есть,- согласился Пафнутьев.- Андрей... Но это... Это называется объявлением войны.
– Ну, что ж... К этому шло. Мне кажется, всегда лучше самому объявить войну, чем ждать, пока войну объявят тебе. Как сейчас говорят... Хорошо смеется тот, кто стреляет первым.
– Правильно говорят,- кивнул Пафнутьев.
– Там, в бардачке, посмотрите... То, что мне удалось изъять у бесчувственного тела Бевзлина.