Банда
Шрифт:
— Да, кстати, — Пафнутьев поднял с пола портфель, не торопясь пощелкал замками и, порывшись в его глубинах, вынул бутылку водки. Как недавно Халандовский, он взял ее за самый кончик горлышка и поставил на стол. — Хотя ты во мне и сомневался... Однако же, должен признать, что слов своих не забываю.
— Паша! — вскочил Худолей. — Паша... Представляешь, надежда в душе теплилась, слабая, гаснущая надежда... Но верить боялся. Как мы все-таки изверились, как обнищали духом! Как мало в нас осталось высокого и чистого! Если я когда-нибудь...
— Спрячь, — сказал
— Да я мигом, да я... — Худолей сунул бутылку в карман, сверху на торчавшее горлышко натянув рукав, прокрался к двери, осторожно выглянул наружу. Убедившись, что опасности нет, выскользнул из кабинета, большими бесшумными шагами пробрался в конец коридора, где висели противопожарные ведра да топоры с крючьями и нырнул в свою каморку. Там, пометавшись из угла в угол, он, наконец, сообразил сунуть бутылку в корзину для мусора, сверху набросал бумаг, от двери обернулся, чтобы убедиться в надежности тайника, а выйдя, уже не торопясь, вернулся к Пафнутьеву.
— Паша, — торжественно сказал Худолей, — я твой должник по гроб жизни.
— Хорошо, что ты это понимаешь.
— Используй меня, как душа пожелает! Я сообразительный, Паша! — Худолей прижал тощие ладошки к впалой груди и преданно заморгал длинными женскими ресницами. — Я все пойму, Паша! Верь мне, истинно говорю тебе!
— Значит, определимся... — Пафнутьев помолчал. Ты не уходишь отсюда, пока не сделаешь полсотни таких снимков, — он постучал пальцем по папке. — Рисунок протектора с треугольничком.
— Полсотни?! — ужаснулся Худолей. — На кой, Паша?! Неужто на всех углах расклеивать будешь?
— Участковым раздам. В мотоклуб занесу... Кто у нас рокерами занимается?
— Шестаков. Жорка Шестаков. Раньше Иван Лавров все воевал с ними, а теперь Шестакову поручено. Успехов у него немного, можно сказать и нет никаких успехов по причине врожденной бестолковости, но какой-то учет ведет.
— Вот ему нужно несколько фоток подарить.
— Не советую, Паша. Завалит. Начнет этим же рокерам и показывать. Уж очень бестолковый.
— Ладно, подумаем. И еще одно... — Пафнутьев запнулся, окинул взглядом вещественные доказательства, которыми был завален кабинет, с сомнением посмотрел на Худолея и тот понял его колебания.
— Говори, Паша! Говори! Я же сказал — верь мне и не пожалеешь.
— Попробую...
— Паша! — снова взвился Худолей. — Я могу напиться, деньги семейные прокутить, слово нехорошее произнесть могу, и даже в женском обществе. Но человека, который мне доверился, не предам. У алкоголиков, Паша, суровые законы порядочности, хотя ты в это и не поверишь. Да, среди нашего брата есть подонки, готовые ради рюмки водки и отца родного... Есть. Но в то же время у нас очень своеобразные понятия о нравственности, достоинстве... Да, Паша, да! Многие чувства у представителей нашего круга болезненно обострены... И часто обостренной бывает честь. Хоть для некоторых лозвучит и смешно!
— Да нет, почему смешно... Нормально звучит, — смутился Пафнутьев под горящим взглядом Худолея.
— Тогда говори, Паша.
— Значит так, Виталий... Дело это довольно
— Меня тоже. Я, например, очень озадачен тем, что расследование этого убийства поручили именно тебе. Не в обиду, конечно, будь сказано.
— Значит, мы с тобой мыслим в одном направлении, — Пафнутьев смахнул со стола невидимые крошки, словно расчищая место для разговора откровенного и прямого.
— Говори, Паша. Я очень хорошо тебя понимаю, — Худолей уважительно поморгал ресницами. Глаза его в это время оставались, как всегда, красновато-скорбными.
— Анцыферов, — наконец произнес Пафнутьев, преодолев в себе какое-то сопротивление. — Он ведь и тебя вызовет, будет долго, нудно расспрашивать о подробностях, успехах, находках... Это его право, разумеется. Может быть даже долг...
— Я не должен говорить ему все? — спросил Худолей в упор.
— Видишь ли, Виталий, я не уверен в том, что он...
— Понимаю.
— Да? — Пафнутьев озадаченно посмотрел на Худо-лея. — Ну, хорошо. Если все сопоставить... От моего назначения до...
— До личности пострадавшего, — подхватил Худо-лей, — то картина вырисовывается недоуменная. Паша, об этом нельзя говорить вокруг да около. Или в лоб, или совсем не надо. Намеки не пройдут. Иначе собьем друг друга с толку. Если мы вступаем в преступный сговор, надо и так сказать... Преступный сговор.
— Ну, так уж и преступный, — Пафнутьев досадливо отвернулся. — Обычное рабочее совещание.
— Пусть, если тебе так легче.
— Хорошо, — вздохнул Пафнутьев. — Так и быть. Не надо Анцыферову о треугольничке. Иначе мы его никогда, не найдем, он исчезнет с лица земли. И про куртку с деревянными занозами в левом рукаве. И про то, как странно исчез мотоцикл... Про кровь можешь сказать-поменять группу еще никому не удавалось.
— Отпечаток подошвы? — спросил Худолей.
— Не надо.
— Правильно, — одобрил эксперт. — Но ведь это... Сложная получается игра, Паша.
— Авось. Скажи мне вот что, Виталий... Мне впервые приходится сталкиваться с убийством, с таким убийством... Ты в этих делах вертишься постоянно. Я не спрашиваю у тебя имен, мне не нужны даты и цифры... Скажи общем... Тебя ведь не в первый раз понуждают скрывать те или иные обстоятельства того или иного преступления по настоянию того или иного человека?
— А как же, Паша! — воскликнул Худолей, прижав ладошки к груди. — А как же иначе! Ведь истина — это не потаскушка, которая с любым согласна... Истина — это приличная девушка, из хорошего общества, у нее уважаемые родители, у нее возвышенные представления о жизни... Это все надо учитывать. Выходя замуж, или другими словами, выходя к людям, истина должна выглядеть пристойно, чтобы все радовались, на нее глядя, чтобы никто не упрекнул ее в низменных страстях недостойном поведении, вульгарности манер... Дома, у себя на кухне или в спальне она может выглядеть, как сама того пожелает, но на людях, другими словами в зале правосудия, она должна быть прекрасной... Свежей и румяной!