Банда
Шрифт:
Это был обычный пятиэтажный дом из серого силикатного кирпича. У подъездов сидели старушки, в стороне, на железных прутьях, крючьях, кольцах визжали дети, воображая себя не то космонавтами, не то обезьянами — и то, и другое приводило их в одинаковый восторг. Сваренные из толстой проволоки аттракционы, призванные украсить детство, похоже, вполне справлялись с поставленной задачей. В глубине двора за разросшейся зеленью, полувытоптанной, полуобломанной, виднелась покосившаяся беседка, которая вряд ли когда пустовала. Пафнутьев и сейчас мог поспорить,
Старушки на скамейке шептались зловещими голосами, обсуждая утреннее происшествие, коснувшееся их дома, их соседа, на прохожих поглядывали с подозрением, дружно замолкали при появлении нового человека, отовсюду ожидая опасности. Даже на детей не покрикивали, а лишь шикали, чтоб те не кричали слишком громко, не нарушали их горестную сосредоточенность.
Пафнутьев, поколебавшись, решил вначале заглянуть в беседку.
— Привет, труженики! — сказал он, входя. — Как жизнь молодая?
На него уставились молча, неодобрительно. Здесь не принято было приветствовать, восклицать, вот так круто входить в разговор. Пафнутьев знал об этом, но на нарушение обычая пошел сознательно.
— Водка есть?
И опять никто не ответил, но на него посмотрели уже с интересом, как на человека в чем-то забавного.
Гость явно пренебрегал принятыми нормами общения, не те слова говорил, да и в тоне звучала снисходительность. А должен был проявить зависимость, готовность все стерпеть, чтобы получить, в конце концов, бутылку. И само слово “водка” вслух не произносится, да еще с такой легкостью. О ней спрашивают как о заветном, о чем и сказать грешно. Сначала одними бровями ты должен вскинуть — “Есть”? Или же произнести нечто незначащее, вроде ни о чем, например: “Ну как?” Да и вопрос задается опять же со смущением и беспомощностью, готовой тут же превратиться в безутешность. А вот так сразу, со ступеньки требовать: “Водка есть”... Грубо это, безнравственно. Оскорбительно. Мужики от этого вопроса поежились, переглянулись, потупились.
Сознавая все сделанные им оплошности, Пафнутьев вошел в беседку, сел на узкую скамейку, весело глянул на обитателей.
— Ладно, — сказал он, — не будем темнить... Соседа вашего сегодня хлопнули, а мне вроде того, что поручили этим заняться... Тыкаюсь-мыкаюсь, а узнать нигде ничего не могу... Вроде, водителем работал, вроде, в этом доме жил, вроде, жена у него... Дочка где-то... Может, вы чего скажете?
— А чего услышать хочешь? — с какой-то испитой нервностью спросил небритый тощий парень.
— И сам не знаю, — вел свою дурацкую линию Пафнутьев. — К чему подступиться, с какого конца — понятия не имею. Вот и подумал — может, вы чего знаете про этого самого Пахомова? Вы же в этом дворе все знаете... А убили мужика так, что в нашей конторе за головы схватились. Не было такого никогда! Средь бела дня, из двух стволов, на виду всего города... Ошалеть можно.
— Да, гробанули Кольку — будь здоров! — согласился пожилой степенный мужик в спецовочно-синем халате — не то грузчик из соседнего магазина, не то
— Главное — узнать, за что! — подхватил Пафнутьев.
— А! — спецовочный махнул рукой. — Какая тайна, никакой тайны тут нет... Вон подойди к подъезду — любая бабка все секреты откроет.
— Ну, бабки, — ладно, скажи сначала ты, уж коли давно все известно, — в голосе Пафнутьева прозвучало и почтение к знаниям мужика, и пренебрежение к бабкам, и собственная благодарная заинтересованность.
— Персональным был Колька. Большого начальника возил. Тут надо копать. Говорили ему — брось это дело, запутаешься... Не послушал. И вот, нате вам!
— А здесь, во дворе, он ни с кем не ссорился, морду никому не бил, баб чужих не трогал?
— Не то что не бил, знаться не хотел! — выкрикнул нервный парень с какой-то исступленной обидой. — Ты вот сидишь в беседке? Отвечай, сидишь?
— Ну, сижу, — кивнул Пафнутьев. — И что?
— А он ни разу! Чего ему здесь делать? Бутылку всегда на складе возьмет, начальство в багажнике забудет пару поллитровок, баба в сумочке принесет... На кой мы ему? Какая ему от нас корысть?
— Тут еще, наверно, и в бабе евойной дело, — проговорил спецовочный. — В Лариске.
— А что баба? — живо повернулся к нему Пафнутьев.
— Та еще баба! — нервный сплюнул сквозь провал в зубах и отвернулся, словно бы не в силах больше продолжать этот разговор.
— Не понял! — требовательно произнес Пафнутьев. — Что она у него — дура?
— Игривая больно, — негромко пояснил мужик в синем халате. — Понял? Играться, значит, любит. Дошло?
— С детишками, что ли обожает возиться?
— Ха, с детишками! — воскликнул нервный. — Это уж точно! Только тем детишкам уж паспорта давно повыдавали. А некоторым и о пенсии пора подумать, о заслуженном отдыхе... Такие у нее детишки.
— Круто, — покачал головой Пафнутьев. — Это что же, она с соседями такие кренделя выделывает? Оно вроде бы и ни к чему при таком надзоре, — он кивнул в сторону плотных рядов старушек.
— Какие соседи! — возбуждаясь, закричал парень. — Какие, к чертовой матери, соседи! — он махнул ладошкой, из которой выпирали тонкие, почит куриные косточки. — Иногда такая машина подкатит к подъезду... Закачаешься! Понял?! Закачаешься.
— “Мерседес”, — негромко сказал в наступившей тишине третий мужичок, до того молча сидевший в дальнем углу беседки и вроде не проявлявший интереса к разговору. Был он плотный, со здоровым цветом лица, и клетчатой рубашке с подкатанными рукавами. На следователя взглядывал изредка, но остро, как бы не во всем доверяя ему. Похоже, механик, — для себя определил Пафнутьев.
— Ты Михалыча слушай! — опять взвился небритый парень. — Он в машинах... Бог, царь и герой. Не нам с тобой чета. Верно, Михалыч?
— Что-то я не видел в городе “мерседеса”, — растерянно тянул свое Пафнутьев. — Надо же, как бывает...
— Зеленый “мерседес” с перламутром, — негромко проговорил механик. — Цвет... Вот, — он вынул из-под скамейки и поставил на стол пивную бутылку. — Цвет бутылочного стекла — так и называется. И перламутр. Мелкая искра. Модель не новая, ей уж лет десять. Оттуда пригнана, из-за бугра. Из Германии.