Барбаросса
Шрифт:
А в Сталинграде правда благоухали акации.
………………………………………………………………………………………
В густой пылище утопали фронтовые грузовики, сплошь забитые ранеными, в кузовах иных машин везли солдат, столь утомленных, что они не просыпались даже от толчков на ухабах. Какие там дороги? Иногда шоферы гнали свои машины прямо по целине, а взрывы бомб или снарядов на поле подсолнухов осыпали бойцов тучами перезрелых семечек… Пыль, пыль, пыль – почти как по Киплингу! Эта пыль лежала на людях, словно плотное бархатное одеяло. Пить хотелось, только бы – пить...
– Немцы-то
– Да эвон… недалече отсель. Подпирают.
– Много их, паскудов?
– Бить – не перебить. На всех хватит. Диву даешься! Откуда в Германии столько мужиков здоровых набрали? Кажись бы, уж после Москвы – все ясно, наша взяла, ан нет… Хреново!
К отступающим присоединялись жители, обычно те, что помоложе, шли женщины с детьми, и солдаты брали детей на руки, а с матерями, шагавшими рядком, судачили о том о сем, беседуя житейски. В деревнях и станицах собаки уже не лаяли – привыкли к тому, что теперь много-много людей ходит туда и обратно, какой-нибудь Шарик или Жучка иногда для приличия гавкнет из-под забора, но тут же и хвостом завиляет, словно извиняясь за собачью невежливость…
Хлебные поля наливались колосом, который в этом году отряхнет свои зерна не в ладонь человека. Сады обогащались плодами, которые деревья роняли на землю, никого больше не радуя. И сама добрая мать-земля заново наполняла пустые колодцы водою, которую выпьют злые пришельцы. Однажды солдаты видели лошадь с оторванной ногою; стоя на трех ногах, она продолжала хрумкать травой. Потом заржала – прощалась.
Плакать хотелось вчерашним мужикам от этого ржанья.
Жарища была – выше сорока градусов. Полуголые танкисты армии Гота высовывались из люков своих машин, на их груди качались уродливые амулеты, сулившие им бессмертие. Немецкая пехота шагала в нижних рубашках и трусиках. Завидев колонны отступающих русских, немцы горланили еще издали – почти дружелюбно, совсем без воинственной злобы:
– Эй, рус, ком, ком… рус, капут! Сдавайс…
Нет, теперь-то русские им не сдавались. А скоро отступающие войска Тимошенко заметили, что не вровень с ними, а навстречу им, израненным и оборванным, двигаются новые войска – бодрые, уверенные, отлично обмундированные, идущие не шаляй-валяй, а чуть ли не в ногу – празднично. Словно не ведая того, что впереди ожидает враг, они смело шли наперекор общему потоку – на запад. Как тут не удивишься?
– Эй, куда вас понесло, братцы? Там уже немец.
– Ты и драпай дальше. А мы знаем, куда нам надо.
– Откуда вы, славяне? Какая армия?
– Шестьдесят вторая … непромокаемая, несгораемая! – Скоро на позициях приметили нового генерала. Еще молодой, курчавый, резкий в движениях, недоверчивый к докладам штабов, этот генерал так и лез под огонь, чтобы все видеть своими глазами. При этом – даже в окопах не снимал белых перчаток.
– Кто такой? – спрашивали вокруг с большим недоверием.
– Чуйков… наш генерал. Из Китая приехал.
– А зовут-то его как?
– Как и Чапаева – Василием Ивановичем.
– Чего это он в белых перчатках, как на параде?
– А бес его знает. Видать, фасон держит…
7.
Знойный день миновал. Чуть-чуть повеяло едва заметной прохладой. Поникла в полях пшеница, картофельные поля давно были вытоптаны инфантерией, размолоты гусеницами танков. В вечерней духоте жалобно попискивали степные суслики.
– А мы, кажется, заблудились, – сказал фельдфебель Гапке.
Его взвод с утра рыскал по бездорожью, отыскивая хутор Поливаново, два вездехода марки «кюбель» тарахтели за ним, иногда посвечивая фарами. Гапке вдруг широко раздул ноздри:
– Клянусь, здесь кто-то жарит печенку.
Тут и все солдаты принюхались:
– Наверняка кукурузники… жрут, как всегда.
Заглянули в ближайший овраг – точно! Там горел костерок, а румынские солдаты жарили на вертеле печенку.
– Эй, откуда у вас такая роскошь? – окликнули их немцы.
– Лошадиная! Румыния всегда славилась кавалерией.
– А на чем поедешь, если лошадь осталась без печенки?
– На ваших грузовиках. Мы уважаем немецкую технику.
– Вы слишком сообразительны! – хохотал Гапке. – Техника не для вас. Впрочем, гони сюда печенку, пока она не подгорела, а мы устроим вам плацкартные места в нашем «кюбеле» без брезента.
Кроме румын, хорватов и мадьяр, к 6-й немецкой армии примыкали, почти растворяясь в ней, войска итальянской армии. Паулюс не торопил Гарибольди, держа союзников подальше от передовой, не слишком-то им доверяя. Неизвестно, кто распустил слух, будто немцы скоро вооружат итальянцев новейшим электропулеметом.
– Кто их знает? – сомневались итальянские солдаты. – От немцев всего ожидать можно. Если они даже изобрели такой пулемет, то нам-то что с него?
– Интересно, – тут же возник вопрос, – если пулемет электрический, то куда включать штепсель в этой унылой степи?
– Как куда? Втыкай себе под хвост, и тогда пулемет будет работать безотказно, а каждая фасолина попадет в цель.
– Не так-то все просто, компаньо, – шутили другие. – Если вставить вилку кому-то из нас, ничего не получится. Пулемет стреляет только в том случае, если получит энергию из задницы верного члена нашей партии… Лучше всего его включать сразу под хвост нашего славного Итало Гарибольди!
(Когда эти итальянцы попадали к нам в плен, приходилось поломать головы в наших штабах, ибо из их показаний было трудно понять, о каком «новом секретном оружии» идет речь и где главный источник питания этого пулемета.)
Положение вермахта считалось устойчивым, в победе над Россией немцы не сомневались. Личные вещи убитых сразу отсылали родным (на память), личный жетон убитого квартирмейстеры переламывали пополам, одну половину его бросали в могилу, а вторую часть жетона отсылали в штаб – для документации. Даже в моменты фронтовых кризисов немецкие солдаты регулярно получали отпуска домой; в Кракове им выдавались особые «подарки фюрера». Это были стандартные пакеты, в которых к награбленному в России добавлялись продукты из ограбленной Европы: бутылки французского вина, масло, кофе, банка сардин, шоколад, сигареты «Юно» и прочее. Являясь домой, фронтовик невольно ощущал себя в голодной семье неким «сеньором войны».