Барбаросса
Шрифт:
– Хлеба заколосились… жечь, что ли? Паромов через Дон нету, скотина лодки переворачивает. Овцы, считай, гуртом потонули, а свиньи все переплыли. Стада же коров силком в реку заталкиваем. А трактора? А наши МТС? Куда их девать?
– Гони к нам.
– Да нет горючего. Пришлите. Перегоним.
– А где я тебе возьму горючего?
– Как где? Там же у вас полно караванов от Астрахани.
– Это когда было? – кричал в трубку Чуянов, разбудив всех домашних. – До войны. А сейчас какую нефтебаржу с воздуха ни заметят, сразу бомбят… горит наша Волга, горит!
– Что там, Алеша? – спрашивала жена, зевая.
– Спи. Это
Немецкие ролики вкатывались в большую излучину Дона, а сталинградцы еще выезжали на полевые работы. Как правило, женщины-домохозяйки, школьники постарше да старики. Вместе с жителями города не отлынивали и беженцы, желающие заодно подкормиться: на заброшенных огородах зрели овощи, бесхозные сады плодоносили в это лето – как никогда. Привыкли у нас бросаться на ветер высокими словами, и каждый год твердили, что не просто «уборка урожая», а обязательно «битва (!) за хлеб». Но смею заверить читателя, что летом 1942 года под Сталинградом шла настоящая битва за спасение урожая, и хлеб, который мы потом ели, был пропитан кровью…
Эскадрильи Рихтгофена кружили над полями, бросая осколочные бомбы, прострачивали хлебные нивы пулеметными очередями. Страшно читать свидетельства очевидцев. Под бомбами и пулями одна женщина загораживала лицо лопатой, подростки прятались под телегами, а какая-то старушенция накрылась газетой «Правда», словно верила, что Бог правду видит…
Неожиданный звонок от генерала Герасименко:
– Из Москвы получено распоряжение – всему штабу военного округа срочно передислоцироваться в Астрахань.
Календарь показывал 17 июля. Не верилось. Чуянов ответил:
– Что за бред сивой кобылы? Быть того не может, чтобы в такой напряженный момент и… Кто распорядился?
– Ставка Верховного Главнокомандования.
«Если сама Ставка, значит, скоро всем нам амба…»
– А кто – конкретнее? – спросил Чуянов, еще сомневаясь.
– Генерал Ефим Щаденко… герой известный.
Алексей Семенович ощутил небывалую растерянность.
– Неужели, – спросил, – наше положение в Сталинграде и впрямь столь тяжелое? А как отнесется к вашему отъезду городское население? Люди-то ведь не дураки, они поймут ваше бегство на свой лад – значит, город будет сдан…
Опасения подтвердились. Когда штаб округа (с чемоданами и семьями) грузился на пароход, пристань заполнили толпы жителей, слышались возгласы – негодующие, озлобленные:
– Во, паразиты проклятые! Привыкли бегать.
– Мурло-то себе разъели, берегут свои шкуры.
– Мы ж их кормили, одевали – думали: вот защитники!
– Всю жисть налоги с нас драли на армию, а они…
– А чего с них взять-то? С драпальщиков…
Это случилось в тот самый день, когда Сталин получил от Черчилля извещение о том, что обещанного ранее второго фронта в 1942 году не будет, и настроение у Сталина было, конечно, не из лучших. В ночь на 20 июля Чуянов заработался в обкоме; приближался рассвет, когда по ВЧ его предупредили:
– С вами будет говорить товарищ Сталин…
В аппарате послышался тяжелый вздох:
– Как у вас идут дела? Как вы готовитесь встретить врага, который будет пытаться взять Сталинград с ходу?
(«Ясно представляю себе суровый взгляд карих глаз,
– Обстановка тревожная. Но промышленность работает. С огромным напряжением. Народ относительно спокоен…
– Значит, «относительно»? – прервал его Сталин. Последовала пауза для накопления диктаторского гнева. – Вы решили сдать город врагу? – внезапно обрушился Сталин на Чуянова. – Вы зачем туда поставлены? Чтобы покрывать трусов и паникеров? Чтобы замазывать товарищу Сталину глаза? Почему от вас удрал в Астрахань весь военный округ? Завтра немцы сядут вам на шею и всех передушат, словно котят…
Под мощным шквалом грозных обвинений Чуянов с трудом выбрал момент, чтобы заступиться за генерала Герасименко:
– Штаб военного округа выехал по приказу из Москвы…
– Кто осмелился дать такой идиотский приказ?
– Ваш генерал… из Ставки… генерал Щаденко!
Молчание. Наконец Сталин заговорил:
– Мы на месте разберемся и строго накажем виновных. Передайте товарищу Герасименко, чтобы возвращался со штабом обратно. – И закончил разговор директивными словами: – Сталинград не будет сдан врагу. Так и передайте всем…
………………………………………………………………………………………
Никита Сергеевич вскоре пригласил Чуянова навестить его в гостинице, где маршал Тимошенко желал бы выслушать мнение человека, недавно прибывшего на Сталинградский фронт, а потому способного видеть события иначе, нежели видят они.
– Желательно знать, что он думает вообще об обороне Сталинграда, которая, сам понимаешь, никак не будет похожа на оборону Царицына… Можно ли вообще тут обороняться?
Чуянов пришел. На стене были развешаны оперативные карты, в которых Чуянов плохо разбирался, путаница неясных для него обозначений лишь озадачивала его; он понимал лишь кроваво-красную линию фронта, рискованно выгибающуюся к Сталинграду, а синие стрелы ударов противника невольно наводили на мысль о злокачественной гангрене, готовой вонзиться в страдающее тело.
Маршал Тимошенко имел вид несколько отвлеченный – вроде того, какой имеют старики, наблюдающие за играми детей. Выслушать же предстояло молодого генерала, поразившего Чуянова тем, что он не снимал со своих рук белых перчаток.
– Кто это? – шепотом спросил Чуянов у Хрущева.
– Чуйков… из Шестьдесят второй армии.
Тимошенко задал первый вопрос, далекий от тактики и стратегии, к обороне Сталинграда отношения не имеющий:
– Вы почему не ладите с генералом Гордовым?
– А почему я должен с ним ладить? – отвечал Чуйков маршалу, видно совсем не боясь сталинского фаворита. – Генерал Гордов – это не мой сосед по коммунальной квартире. Да и в коммунальной квартире я бы с ним не ужился.
– Но все-таки, – заметил Тимошенко, – это ваш непосредственный начальник. Воевал. А вы… где воевали?
– Прибыл сюда прямо из воюющего Китая.
– Были военным советником?
– Да. В армии Гоминдана, при маршале Чан Кайши.
– Вот вы, человек свежий, что скажете о наших делах? Каковы, по-вашему, плюсы и минусы Сталинграда?
– Вы, товарищ маршал, спрашиваете о видах на оборону?
– Да. Удобен ли Сталинград для обороны?
Василий Иванович Чуйков долго оглядывал карты – с таким видом, будто попал в музей, где наконец-то увидел подлинники классических шедевров, о каких ранее приходилось только читать.