Барбаросса

Пикуль Валентин Саввич

«Неужели живой?» – удивился Паулюс и еще раз огляделся.

8. ЧЕМ ЛЮДИ ЖИВЫ

Близится роковое число – 23 августа, а я по-прежнему далек от желания описывать подробности, свойственные научным монографиям, вроде того что 217-й стрелковый полк занял хутор Ивановку, а 136-я пехотная бригада отодвинулась в северо-западном направлении. Как бы ни были ценны такие подробности для военных историков, главное все-таки – люди, сама жизнь человеческая, их нужды и радости, сомнения и страдания.

Не

буду оригинален, если скажу: нам бы никогда не выиграть этой страшной войны, если бы не русская женщина. Да, тяжело было солдату на фронте, но женщине в тылу было труднее. Пусть ветераны, обвешанные орденами и медалями, не фыркают на меня обиженно. Мы ставим памятники героям, закрывшим грудью вражескую амбразуру, – честь им и слава! Но подвиг их – это лишь священный порыв мгновения, а вот каково женщине год за годом тянуть лямку солдатки, в голоде и холоде, трудясь с утра до ночи, скитаясь с детьми по чужим углам или живя в бараках на нарах, которые ничем не отличаются от арестантских.

Не возражайте мне, ветераны! Не надо. Лучше задумаемся. Мы-то, мужики, на одном лишь «геройстве» из войны выкрутились, а вот на слабые женские плечи война возложила такую непомерную ношу, с какой и могучим атлантам не справиться. Именно она, наша безропотная и выносливая, как вол, русская баба выиграла эту войну – и тем, что стояла у станков на заводах, и тем, что собрала урожай на полях, и тем, что последний кусок хлеба отдавала своим детишкам, а сама – сметет со стола последние крохи, кинет их в рот себе и тем сыта…

Думаю, неспроста же в те военные годы и сложилась горькая притча-байка, которую сами женщины о себе и придумали:

Ты – и лошадь, ты – и бык,Ты – и баба, и мужик!

До войны сытен был хлеб, политый потом колхозниц, этих подневольных рабынь «победившего социализма», но вдвойне горек был хлеб, политый женской кровью. Они-то этого хлеба и не видели вдосталь, отдавая его солдату на фронт, опять-таки нам, мужикам с винтовками. Где же он, памятник нашим женщинам? И не матери-героине, не физкультурнице с неизбежным веслом, не рекордсменке в комбинезоне, а простой русской бабе, которая на минутку присела, уронив руки в тоске и бессилии, не зная, как прожить этот день, а завтра будет другой… и так без конца! Доколе же ей мучиться?

………………………………………………………………………………………

С утра пораньше Чуянов навестил аэродром в Питомнике – как раз к побудке летчиков, которых оживляли командою:

– Эй, славяне? Ходи на уборку летного поля…

С метелками в руках, выстроясь в одну шеренгу, летчики, штурманы и стрелки-радисты голиками подметали взлетные полосы, столь густо усеянные рваными и острыми осколками, что ими не раз повреждались шины колес при взлетах и посадках.

– Бомбят вас, ребята? – спрашивал Чуянов.

– Да не очень. Рихтгофен больше сыплет на отступающих к Дону да на город кладет… Жить можно!

Но Чуянов-то понял, что житуха у них плохая. Самолетов

мало, нашей авиации было ой как трудно противостоять мощному воздушному флоту Рихтгофена, а потерь много… Потом, побросав голики, летчики выстраивались перед столовой.

– У нас две очереди, – невесело шутили они. – Кому в боевой полет – кому в столовку, где дают кислую капусту в различных вариациях, и только компот еще из нее не варят. А на капусте из крутого пике не выбраться, да и виражи опасны…

Может, и шутили, кто их знает? Но Алексей Семенович воспринял эту шутку как издевательство над людьми, которые каждый день – с утра до ночи – рискуют своей головой, и, едва вернувшись в обком, сразу же распорядился, чтобы мясобойни города каждый день слали лучшее мясо в Питомник.

– И чтобы колбасы не жалели! – кричал он в трубку телефона. – Кому так в три горла пихаем, а героям сталинградского неба капусту кислую… Стыдно. Очень стыдно.

Днем в здание обкома партии вдруг ворвалась с улицы страшная собака: шерсть вздыблена, как у волка, глаза горят, скачет с этажа на этаж, мечется по коридорам, чего-то ищет, секретарши с визгом запрыгивали на столы, мужчины кричали:

– Безобразие! Кто пустил сюда зверя? Эй, охрана!

Алексей Семенович Чуянов вышел из кабинета.

– Позвоните на СТЗ, – указал он спокойно, – кажется, эта овчарка из той злобной своры, что завод охраняла…

Выяснилось, что после бомбежки охрана СТЗ действительно недосчиталась сторожевых собак, вот одна из них и заскочила в обком партии, а Чуянов зверье любил.

– Эй! – позвал псину. – Как зовут тебя?.. Допустим, что Астрой. Ну, Астрочка, иди ко мне. Не бойся.

Шерсть на овчарке прилегла, она тихо поскулила и доверчиво подошла к человеку. Чуянов храбро запустил пальцы в загривок собаки и потрепал ей холку.

– Ладно, – сказал он. – Сейчас тебя отведем в столовую, где объедки сыщутся, накормим, а потом…

Потом эта страшная зверюга, готовая разорвать любого, вдруг лизнула Чуянова в руку и покорно, как дворняжка, побежала за ним в столовую. С того же дня она стала отзываться на кличку Астра… Секретарь обкома стал для нее хозяином!

– Ладно, – сказал хозяин, – там вчера фрица подбили. Герасименко звал на допрос его… Съезжу. Скоро вернусь.

В штабе Сталинградского военного округа он слушал, как проходит допрос немецкого аса, прыгавшего с парашютом из горящего бомбардировщика – прямо на крыши окраинной Бекетовки.

– Вы из Четвертого воздушного флота Рихтгофена?

– Нет. Из Второй воздушной армии Кессельринга, которая обслуживала африканский корпус фельдмаршала Роммеля.

– Что-то не верится. Назовите аэродромы.

– Пожалуйста. Бари. Палермо. Бенгази. Эль-Газала.

– Как же вас занесло на Волгу? – вмешался Чуянов.

– Роммель застрял под Эль-Аламейном, а бомбежки по базам Мальты отложены. Английское командование само просило наше об этом – для эвакуации своих госпиталей. А нас отправили в Россию, чтобы помочь армии на Дону и на Волге.