Башни Заката
Шрифт:
Завидев поникшую женскую фигуру, осколки стекла и потухшие лампады, он открывает рот. Но, не вымолвив ни слова, осеняет себя охранительным знамением и отступает, закрыв дверь.
Женщину по-прежнему бьет дрожь.
XXXIX
Человек без имени ковыляет к жилому фургону. Правая его нога боса, в одной руке он несет сапог, а в другой выстиранную тряпицу. На ночного стража, следившего за ним от самого акведука, он не обращает внимания.
— Нечего шляться тут по ночам! — рычит тощий страж.
Как
— Целительница сказала…
— До темноты, серебряная твоя кочерыжка! Управляйся со стиркой до темноты! Правила для всех одни!
Каторжник ныряет в темноту барака и направляется к своему месту, не замедляя шага. Он различает предметы одинаково легко что днем, что ночью. Ночью даже легче — при ярком солнце ему приходится щуриться. И эта способность почему-то кажется ему важной. Что-то такое он должен был бы знать… Вновь и вновь пытается он понять себя, но все мысли проваливаются в бездонную пустоту, возникшую на месте воспоминаний.
«…стражи… пинки да ругань…»
«…ага, Дейтер, от злости они бесятся, от злости. На воле ведь оно как: тут и вино тебе, и женщины, и песни. А здесь… разве что камни им таскать не приходится, а веселья не больше, чем у нас. Вина здесь нет. Из всех женщин только другие стражи, а эти стервы хуже мужчин. Ну, а до песен… ты ведь знаешь, как относятся маги к песням…»
Безымянный ставит сапог на верхнюю койку, собираясь забраться туда сам. Одновременно он обдумывает услышанное. Нет женщин? А как насчет целительницы? И что это они говорят насчет песен?.. Кажется, он где-то слышал… Но вопросов юноша не задает, их у него слишком много.
Он ставит ногу на край нижнего лежака и тут же слышит:
— Поосторожней, ты, кочан серебряный!
— Прости.
Юноша взбирается на свой ярус, к самой дощатой крыше барака. Втискивается в узкое пространство, стягивает второй сапог и пытается заснуть. Мускулы его ноют, хоть и не так сильно, как поначалу. Боль в пятке тоже почти унялась. Но бесконечные перешептывания соседей по бараку отгоняют сон.
«…песня… песня…» — шелестит чей-то голос.
Юноша с серебряными волосами приникает к краю разворошенной койки и заглядывает вниз. Редрик, сидящий на нижней койке противоположного ряда, тихонько откашливается, сглатывает и косится в сторону открытого в ночь дверного проема.
— Песню! — настаивает немолодой мужчина с загорелым лысым черепом и узловатыми, как древесные корпи, ручищами.
— Песню!
— Песню!
— Тссс… — доносится откуда-то снизу. — Разорались! Щас живо вертухаи слетятся!..
Порыв ветра, случайно влетевший в дверной проем, колышет единственную лампу в бараке.
— Дерьмо! — доносится с самой нижней из трех коек, находящихся под безымянным.
Еще раз нервно покосившись в сторону входа, Редрик снова прокашливается, и… неожиданно барак заполняет его голос, чистый и ясный, словно горный ручей.
Ты не проси,Песня льется легко и естественно. Но даже в тусклом свете качающейся лампы видно, что лицо певца напряжено, словно каждое слово дается ему с трудом, словно каждая нота представляется невидимой стрелой, пущенной сквозь упругую стену бело-красного пламени.
Юноше с серебряными волосами эти ноты видятся взлетающими к дощатой крыше серебристыми огоньками. Их призрачный свет даже более реален, чем свет масляной лампы. Сложив ладонь чашечкой, он ловит чудесного дрожащего светлячка.
…Свист!
Песня Редрика обрывается.
Рассыпавшись серебряной пылью, нота тает в воздухе. Безымянный человек тупо таращится в пустоту между пальцами, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы? Из-за призрачного «ничто»?
— Так! — грохочет в дверном проеме грозный голос охранника. — Поем, значит?! Собрались тепленькой компанией… И кто тут у нас запевала? — белая дубинка упирается в грудь худощавого мужчины со светлыми, чуть рыжеватыми волосами: — Опять ты? Порядка не знаешь?
Редрик на солдата не смотрит. Тот тычет дубинкой еще раз.
— Шевелись. Маги хотят с тобой потолковать. И разговор тебе не понравится. Ты знаешь, что они думают насчет пения, особенно здесь.
Редрик медленно поднимается на ноги.
— Давай, двигайся, мой сладкоголосый!
Прежде чем юноша с серебряными волосами успевает воспринять, что, собственно, случилось, певца с солдатом уже нет. Лишь лампа раскачивается, задета кем-то из них.
Откуда-то, возможно, из его утраченной памяти, доносятся слова: «Пение дестабилизирует дорожные работы».
Больше ни слова протеста не прозвучало. Ни слова.
Юноша с серебристыми волосами поворачивается лицом к стене. Песня продолжает звучать в его сознании.
— Ничто и все — один ответ…Ничто и все — один ответ…Истомленные каторжники засыпают, а он еще долго лежит, уставясь в потолочные доски, нависшие почти над самым его лицом. Постепенно музыка уходит, и он снова воспринимает окружающие его негромкие звуки: скрип коек, храп и невнятное бормотание каторжника-хаморианца, заговорившего во сне на родном наречии.