Beauty
Шрифт:
– Ты отсюда так просто не выйдешь, - "Андрюха" оттолкнул девушку в сторону, так, что она, стоя на коленях, упала на пол. Достал неизвестно откуда кастет, и направился ко мне. Когда он подошел на расстояние вытянутой ноги, я подался вперед и ударил его с силой в пах. Он сложился пополам. Опустился на колени и начал кашлять.
– Что ж, как баба по яйцам бьешь?
– стонал он.
– Новую жизнь для себя откроешь. Книги, театры и так далее, - проходя мимо него, я еще раз, с силой ударил рукой его по лицу. Он упал на бок, продолжая держаться за своего маленького друга.
– Пошли, - протянул я ей руку. Она неуверенно взяла ее. Я помог ей встать. На ходу я выдернул пару бумажных полотенец, чтобы вытереть лицо от Вовиной крови, которая уже начала подсыхать.
Вдвоем с Катей, мы вышли из туалета.
– Где здесь выход?
– проорал я ей в самое ухо.
Она сжала мою руку сильней, и куда-то меня потянула, надо было полагать к выходу.
Продираясь через сходящую с ума толпу, мы, наконец, оказались на улице. Это был другой выход. Не тот, через который я сюда попал. Держась за руки, мы спустились по ступенькам и, смеясь, побежали вверх по улице. Добежав дороги, перешли ее, и зашли в арку, во дворы. Нашли скамейку. Я сел, а она стала передо мной. На ней была джинсовая юбка и черная майка и темно-зеленые колготки с замысловатым узором. А ногах высокие "Камелоты". Волосы русые. Они были распущены и свисали до плеч.
Я похлопал по карманам в поисках сигарет. Потом вспомнил, что отдал их... Как же ее звали? Кажется, Оля.
– Тебя как зовут?
– Катя.
– А меня Тимур. Тебе сколько лет?
Катя перестала улыбаться, и, вдруг, из ее глаз потекли слезы. Она плакала, как мужчина - без звука. Только плечи вздрагивали. Я никогда не знал, что нужно делать, когда девушка плачет.
– Успокойся, - говорю я, но это не помогает. Я протягиваю руку к ее маленькой руке. Она вздрогнула. Я потянул ее к себе. Катя села рядом, и я обнял ее за плечи. Она уткнула мне свое лицо в то место, где соединяется шея с туловищем. Я не нашел ничего лучше, как гладить ее плечо. Вскоре она перестала плакать.
Катя подняла голову. Тушь потекла. Мы смотрели друг на друга.
– Шестнадцать, - неожиданно, еле слышным шепотом произнесла Катя.
– Что, шестнадцать?
– я сразу не понял, что она имела в виду.
– Мне шестнадцать, - до меня дошло.
– Что же ты делаешь тогда в этой помойке?
– Ищу свою смерть.
– Дура, - я улыбнулся.
– Успеешь еще.
Мы засмеялись.
А почему, собственно, дура? Разве я не делал то же самое с тех пор, как ОНА исчезла? Разве я не хотел, чтобы меня не стало? Разве я хотел продолжать свое существование без НЕЕ?
– Я устала, - Катя снова начала плакать, но на этот раз она не прячет свою мордашку, которая, надо сказать, оказалась довольно симпатичная.
– У моей матери любовник. Она с ним постоянно трахается. Ей даже плевать, что я дома. Она приводит его к нам домой, и они трахаются, трахаются и трахаются! Это животное даже ко мне приставал, когда мать была в душе. А отцу все равно. Он выпьет бутылку и довольный идет спать. А на меня им плевать.
– Посмотри на меня, -
– Ну, посмотри.
Катя посмотрела на меня.
– Сейчас ты улыбнешься. Я обещаю.
Сказав это, я провел ладонью, касаясь одними кончиками пальцев, по ее лицу. Сверху вниз.
– Ну, как? Лучше?
Она улыбнулась и закивала головой. Потом потянулась ко мне, чтобы я ее обнял. И я ее обнял. Так мы сидели минут пять.
– Есть хочешь?
– спросил я. Она отрицательно завертела головой.
– Ну, а проводить тебя хоть можно?
– на этот раз она закивала по-другому, да еще и заулыбалась. Мы встали. Я взял ее за руку, и мы пошли.
Возле метро стояла бабка и продавала ландыши. Поздновато уже. Чего она стояла, не понятно. Я купил у нее букетик ландышей и подарил их Кате.
– Мне никогда не дарили цветов, - она улыбалась, а на лице было видно маленькое, минутное счастье. Катя поцеловала меня в щеку.
– Ой! Какой ты колючий!
Я засмеялся.
Глава 10
17:18. Институт.
Я сидел на унитазе, со спущенными штанами, в правой кабинке, оперившись головой на деревянную перегородку.
За десять минут до этого я лежал на траве, закинув руки за голову. Я утопал в удивительно синем небе и завидовал птицам, что проносились по совершенно не мысленным траекториям надо мной.
Я чувствовал себя, как лилипуты, что бегали по телу Гулливера. Мне казалось, что трава выросла до размеров исполинских деревьев. Весь окружающий шум, голоса... Все-все-все куда-то исчезло. Растворилось в безвоздушном пространстве моего воспаленного сознания.
– Эй! Черный, с тобой все в прядке?
– сначала послышались сильные удары в дверь, а потом голос Олега.
Олег: коротко стриженый парень, с накаченными руками. Рост около ста восьмидесяти сантиметров. Нос был не единожды сломан. Глаза голубые. Кожа смуглая.
– Да. Все ништяк. Сейчас выйду.
Я открыл дверь кабинки и вышел.
– Все нормально?
– Олег посмотрел на меня и скривился. Неужели я так паршиво выглядел?
– Лучше некуда, - я ополоснул три раза лицо холодной водой.
– Пойду, покурю.
– Давай.
Я вышел из туалета под скептическим взглядом Олега.
Сел на скамейку под кленом и закурил в одиночестве.
– Привет!
Я поднял голову. Передо мной стояла девочка в нежно голубом платьице. Кучерявые, золотые локоны свисали ниже плеч. Огромные синие глаза... Как небо. Пухленькие губки, аккуратненький носик, кругленькие гладкие щечки. Она была похожа на Ангела. Девочка держала в руке маленький букетик, составленный из белых цветочков и зеленых травинок.
– Здравствуй, - я вынул изо рта сигарету, и попробовал улыбнуться прелестному созданию, но у меня это не очень-то вышло.
– Как у тебя дела?
– девочка разговаривала со мной так, словно мы были знакомы всю жизнь.
– Хорошо. А где твои родители?
– Твой Ангел грустит. Он переживает за тебя, - девочка как будто не слышала моего вопроса.
– Он боится, что ты сделаешь с собой что-нибудь плохое.
– О чем ты? Где твои мама и папа?
– Ты хороший. Он мне говорил, что ты хороший. Но ведь все люди хорошие, правда?