Беги, мальчик, беги
Шрифт:
— Что это у тебя в руке? — тихо спросил Янкель.
— Светящаяся брошка, — сказал Давид.
— Покажи.
Давид нащупал протянутую руку Янкеля и вложил в нее брошку.
— Откуда это у тебя?
— Нашел в мусоре.
— Красивая, — сказал Янкель и вернул ему брошку. — Ты хорошо поработал сегодня, Давид.
— А что вы будете делать с водкой?
— Продадим. — Янкель помолчал немного, а потом спросил: — Как тебя к нам занесло?
— Я искал еду в мусорном ящике, а мама ждала меня снаружи. И вдруг ее не стало.
Янкель от удивления даже привстал на постели.
— У тебя есть мама? —
— Да, — сказал Давид, не понимая, чему он удивляется.
Другие ребята тоже услышали, что у рыжего новичка есть живая мама. Они стали пробираться поближе к нему. Им хотелось услышать мальчика, у которого есть живая мама. Как она выглядит? А чем она его кормит? Они никак не могли поверить, что у него есть еще к тому же два брата и сестра.
— Она красивая, твоя мама?
Давид не мог объяснить, как выглядит его мать. Он как-то никогда над этим не задумывался. Мама была мама, и этим все сказано.
— Да, красивая, — сказал он.
— И она еще жива?
— Да, — уверенно сказал он.
— Так где же она?
— Наверно, дома, — сказал он.
— А почему же тогда ты здесь?
— Я не знаю, где мы живем.
— Ты не знаешь, как называется ваша улица?
— Нет, не знаю, — печально сказал Давид.
— Вы не варшавские?
— Нет, мы из Блонье.
В Варшаве гетто было очень большое, не то что в их маленьком городке. Здесь все было большое — и дома, и улицы. Много улиц, без конца. И всех его новых товарищей, как оказалось, тоже переселили сюда с их родителями из таких же городков в окрестностях Варшавы. Сначала они жили в кварталах, отведенных специально для таких переселенцев. Но потом их родители погибли или поумирали, и все эти ребята стали беспризорными сиротами и с тех пор жили на улице и на чердаках.
— Попробуй подумать, — сказал Янкель. — Если ты вспомнишь, где вы живете, мы поможем тебе найти твою маму.
— А твоя мама где, Янкель? — спросил Давид.
— Она умерла. И отец тоже умер. От голода. Но он умер потом, когда нас перевезли в Варшаву.
Янкель замолчал. Наступила тишина. Давид вытянулся на своем рваном матраце. Для него было в новинку лежать одному. Как он был бы рад снова оказаться сейчас рядом с Иоси, пусть даже брат, как всегда, толкал бы его во сне и стягивал с него общее одеяло. Давид ясно видел перед собой тот дом, в котором они жили в здешнем гетто, его ворота, шаткие деревянные ступеньки. Он видел входную дверь их комнатки, всегда открытую днем, потому что все время кто-нибудь входил или выходил. Но ему никак не удавалось увидеть, какой дорогой они с мамой шли назад к этому дому. Он видел только, как мама ходит по их комнатке, туда и обратно, туда и обратно. Он видел ее очень ясно, как будто она была здесь, рядом. И его ужасно удивляло, как это может быть, чтобы ты видел человека так близко и ясно и не знал, как до него дойти.
И вдруг наступило утро.
Старшие ребята встали, отправились на улицу и вскоре вернулись. Они продали там украденную водку и сигареты и купили на эти деньги хлеб и сахар. В гетто еще были лавки, где за деньги можно было купить еду. Давид отломил себе кусок хлеба от целой буханки, намочил его в воде и окунул в горку сахара. Дома мама всегда нарезала хлеб красивыми, ровными кусками, но вкус и здесь, и там был один и тот же.
После
— А у нас со вчерашнего дня новенький, — сказал Янкель. — Его зовут Давид.
Иона глянул на Давида, и Давид улыбнулся ему в ответ. Старик посмотрел на него, протянул мозолистую руку и осторожно взял за подбородок.
— Бог дал тебе такое лицо, малыш, какое Он дает только немногим людям, — серьезно сказал он, глядя на Давида. Потом перевел взгляд на его туфли. — Знаешь, сегодня у меня, к сожалению, нет времени, но в следующий раз я обязательно починю тебе туфли.
— У него есть мама, — сказал Янкель. — Но он не знает, где живет.
Иона задумался. Потом он усадил Давида напротив себя.
— Скажи мне, как выглядит твоя улица?
— Обыкновенно, — сказал Давид. — Как всякая улица.
— А номер ты помнишь?
— Да, — сказал Давид, — номер я помню. Десять.
— А название?
— Нет.
— Ну-ка, посмотри сюда, — сказал Иона и показал на уличную табличку над своей головой. — Может, ты помнишь такую табличку на своей улице?
Давид посмотрел на табличку и с огорчением покачал головой. Нет, никакой таблички он не помнил.
— Знаешь что, — сказал сапожник, — я схожу в полицию нашего гетто. Может быть, кто-нибудь заявил, что ищет пропавшего мальчика. А ты, — обратился он к Янкелю, — ты на всякий случай походи с ним немного по гетто. Вдруг вы случайно найдете его дом.
После чая Янкель долго бродил с Давидом по тесным улицам, то и дело спрашивая его:
— Может быть, здесь, а?
— Нет, не здесь, — с огорчением отвечал Давид.
Кончилось тем, что Янкель отчаялся и они вернулись к ребятам.
Шли дни. Давид уже начал привыкать к новому образу жизни — к ночлегам на чердаках, к скитаниям по улицам, к мелкому воровству с прилавков при свете дня и кражам из закрытых магазинов затемно, после наступления комендантского часа. Время от времени они приходили играть в футбол на то место возле мусорного ящика, где Давид потерял маму, и каждый раз, когда они приходили туда, Давид первым делом шел посмотреть вокруг, — может быть, мама вернулась.
Но она не возвращалась.
А сапожник Иона действительно сходил в еврейский полицейский участок. Но он не нашел там никаких объявлений о потерявшемся мальчике. Вместо этого полицейские показали ему списки тех безымянных детей, которые умерли от голода прямо на улицах гетто. Никто не знал, как их зовут, и поэтому их записывали в эти списки просто по названию улицы и по номеру дома, где их нашли уже мертвыми.
В своих каждодневных скитаниях по городу их компания то и дело оказывалась в каком-нибудь новом районе гетто. Каждый раз, когда это случалось, Янкель упорно повторял свой вопрос:
— Может быть, здесь, Давид, а?
Давид внимательно осматривал все вокруг, но ни разу не узнал ничего знакомого.
Может быть, продлись его новая жизнь еще какое-то время, они и нашли бы в конце концов его дом и родных. Но как-то днем, идя гурьбой по улице, они вдруг услышали близкие громкие крики. Какие-то люди кричали: